Света была очень крутой журналисткой, но в 1999 году она переехала с маленьким сыном в Германию. В новой стране не забывала о своей любимой профессии, стала еще и писателем. Произведения Светы публикуются в Казахстане, Германии, России, Канаде, Украине.

Сегодня Света работает в одном из немецких хосписов (три года училась на медсестру), и это изменило ее отношение к жизни и смерти… Впрочем, для писателя любой опыт – это драгоценный вклад в его творчество. В новой стране Светлана издала четыре сборника своих рассказов, пишет в русскоязычные издания, занимается фотографией, живописью, изучает косметологию, ароматерапию. Много путешествует, и не только по Европе.
Я часто задаю Свете вопрос, мол, когда ты все успеваешь, особенно после тяжелой смены в хосписе?

Судите сами. В 2005 году вышел первый сборник рассказов Светланы на русском языке: «Страна заходящего солнца». В 2008 году – сборник рассказов на немецком языке:

«Goodbye America», а также на русском: «Прощай, Гертруда». В 2014 году – «Я буду помнить вкус мёда». Светлана Фельде издает литературный альманах «Пилигрим», она редактор интернет-журнала «Свиток», лауреат премии Союза журналистов Казахстана, обладатель Гран-при в номинации «Проза» международного литературного фестиваля в Греции в 2007 году, лауреат премии литературного журнала «Сура» в номинации «Проза» в Пензе, 2011 год. В том же 2011 году в Москве в рамках Национальной премии «Золотое перо Руси» Светлана была награждена премией имени Чехова «За вклад в русскую литературу». В 2012 году в Германии получила диплом председателя жюри литературного конкурса.

Сегодня она готовит к изданию новую книгу «Каждый Божий день», одна часть книги состоит из историй бывших пациентов хосписа. 
 «О чем моя будущая книга? Да о том, что волнует всех нас вне зависимости от географии и цвета кожи. Эти вопросы вечные – любовь, ненависть, жизнь, смерть, счастье», – говорит мне Света.

Так когда она все успевает? Светлана говорит, что все это ее немецкая способность четко планировать и выполнять все дела, несмотря на здоровье, погоду и настроение, и благодарит родителей и бабушек, которые ей передали все самое лучшее – характер и чувство прекрасного.

– Каким было твое детство?

– У меня было счастливое детство. Тогда я этого, думаю, не понимала. У нас был большой просторный дом с яблоневым садом и огромной библиотекой. Сколько помню себя, всегда читала, в ущерб другим школьным наукам.

Благодаря родителям я побывала почти во всех республиках Советского Союза. Жаль, конечно, что воспоминания об этом отрывочные и не очень четкие, видимо, как все дети, я была сосредоточена на каких-нибудь подростковых проблемах, которые тогда казались мировыми.

Да, у меня было счастливое детство. Иногда даже каких-то конкретных воспоминаний нет, но есть общее ощущение стабильности, защищенности, любви вокруг меня. Родители и бабушки оставили мне богатое наследство. Папа – оптимизм. Мама – любовь к литературе. Одна бабушка – любовь к порядку и самодисциплину. Другая – любовь к природе и красоте. Обществом мамы я наслаждаюсь и по сей день. Чем старше, тем более ценным становится то, что впереди тебя еще есть люди. Постепенно они уходят, и когда-то первым станешь ты. Впереди меня мама, человек, который может поговорить со мной о моем детстве…

– Кто, кроме родителей, повлиял на тебя?

– Огромную роль в моем, как говорится, становлении, кроме семьи, сыграли друг нашей семьи Борис Яковлевич Гришечкин и журналист Сергей Иванович Двойнин. 
Один привил мне любовь к литературе, а другой сыграл огромную роль в моем становлении как журналиста.

Я, как и мечтала с 11 лет, поступила в университет на факультет журналистики. Нашему курсу повезло с преподавателями – интеллигентные образованные люди. Мне повезло с однокурсниками. Многие из них были детьми известных в Казахстане людей. И, следовательно, более уверенными в себе, чем девочка из провинциального городка. Они, сами того не зная, преподали мне первые уроки того, как нужно относиться к себе и своим талантам.

Повезло мне и в молодости. В ней было все, что полагается – любовь, сложившаяся карьера, интересные поездки, и работа в добротных профессиональных изданиях, рождение сына. Неудачи и сложности, конечно, тоже случались. Но без них я не научилась бы важным вещам – например, пониманию того, что в нашей жизни ничего, буквально ничего, не бывает случайным. Все в ней происходящее – непременно урок.

– Значит, ты всегда мечтала о журналистике?

– Вообще-то я мечтала стать археологом. Мечта эта началась с… нашей дачи в Иссыке. Там же множество сакских курганов. Кажется, в первом классе я решила, что заниматься раскопками – очень увлекательное занятие. Перечитала всю имеющуюся дома и в библиотеке литературу об археологии.

Мама убеждала меня, мол, не женская это профессия. И уговаривала стать журналистом. Дескать, ты хорошо сочинения пишешь, у тебя наверняка получится. Ну, я и отправилась в газету «Путь Ильича», где мне дали задание написать материал про человека с какой-то фабрики, который на Первое мая удостоился чести нести Красное знамя. Понятия не имею, как меня пустили на фабрику, и представляю, как смешно было этому человеку отвечать на вопросы пигалицы с бантами. Жаль, что не сохранился в моем архиве этот материал, он наверняка был шедевральным, как и его название: «Знаменосец».

В КазГУ перед подачей документов меня привез папа. Мы прошли по коридору, на стенах висели стенгазеты, в аудиториях сидели студенты. Прекрасный, умный, волшебный мир. Куда мне до него! Пока мы возвращались домой, я плакала и говорила, что не смогу поступить, куда мне до таких вершин. Но папа был непреклонен: сдаем документы. Не смей думать, что ты чего-то не достойна. Ты все сможешь…

Я действительно все смогла, папа! 

Все, что мне не раз неожиданно и временами коварно преподносила жизнь.

– «Новое поколение» и старая журналистика…

– Я работала в «Вечерней Алма-Ате», «Деловой неделе», немецкой газете DAZ.

Но «Новое поколение» стало единственным и неповторимым для меня. Мне нравилось все. Коллектив, атмосфера, редактор. Многие вещи в газете еще были «не обкатаны», коллектив искал себя. Мы почти все были очень молоды – около тридцати лет. Дерзкие, полные идей, авантюризма, здоровых амбиций, искали интересные темы, и журналистика была нашей большой любовью. Это была другая журналистика. И мне все равно, что это звучит по-стариковски.

_{Редакция «НП»}

Мы не были мультижурналистами, которые умеют за пять минут сварганить сюжет для Инстаграма. Я журналист, который умеет владеть пером, и считаю это огромным достоинством. Все мои тогдашние коллеги умеют писать. Со слова все началось, и я – преданный его слуга. Моя мама – преподаватель русского языка и литературы, так что я выросла на творчестве Пушкина, Бунина, Чехова. Поэтому для меня качественная журналистка – это, в первую очередь, владение словом.

Мы, и я не стесняюсь это сказать, были отличными профессионалами. Андрей Губенко, Ирина Пильгук, Олег Червинский, Сергей Волков, Марат Асипов, Талгат Галимов… Замечательное, очень творческое и очень насыщенное время. Это был самый счастливый период в моей журналистской карьере.

_{С Ирой Пильгук}

– Что такое эмиграция?

– Любая эмиграция – это реинкарнация. Ибо ты покидаешь жизнь, в которой, например, ты был журналистом и отправляешься в мир иной, чтобы вновь родиться в образе медсестры. До реинкарнации я вообще ничем, кроме журналистики, не интересовалась, и даже представить не могла, что буду работать в хосписе. Не могла представить, что начну писать рассказы. Хотя какие-то попытки были еще на заре туманной юности. Кстати, сейчас я хорошо понимаю смысл выражения «туманная юность». Ничего толком не понять – ни в чувствах, ни в собственных поступках, ни в жизни. Все размыто. Никаких четких очертаний. Но в этом прелесть.

Так и мои первые рассказы – я не знала, что хочу сказать, не понимала толком, о чем стоит писать, а о чем не стоит. 

Сегодня, после четырех сборников, я более-менее понимаю, о чем хочется и стоит говорить.

– О работе в хосписе говорить непросто?

– О работе в хосписе рассказать невозможно. Я предпочитаю об этом молчать. Ибо все рассказы для людей, которые никогда там не работали – абстрактны. Есть вещи, которые можно понять, только если ты сам через них прошел. Мои друзья знают, что это тяжелая физическая и эмоциональная работа.

Но это тоже абстрактно, согласись. Поэтому рассказать об этом не смогу. Скажу одно – работа эта не только возможность заработать, но и новый жизненный опыт, который кардинально изменил меня.

Как и жизнь в этой стране. Я считаю, что основой немецкой ментальности является личный оптимизм и деятельная христианская любовь к ближнему, культивируемая в этом обществе.

– Как менялось твое отношение к жизни и смерти?

– Когда твоя работа связана с тем, что люди умирают, ты очень быстро понимаешь, на что не стоит тратить время, что жизнь – это действительно редкий подарок, и еще понимаешь – нельзя ничего откладывать на потом. Месяцами делать ремонт, годами собираться заняться спортом и личным развитием. Все нужно делать сейчас. Сразу.
Я считаю себя носителем уникального опыта – прекрасно владею двумя кардинально противоположными профессиями.

Раньше переезд в эту страну был для меня трагедией. А сегодня понимаю, что это на самом деле царский подарок. Не значит, что легкий, но, безусловно, царский.

– Мой любимый вопрос – ощущаешь ли ты дискриминацию по возрастному признаку?

– В Германии нет такой дискриминации, особенно с учетом того, что здесь ежегодно увеличивают пенсионный возраст. Правительство заинтересовано, чтобы граждане как можно дольше работали и платили налоги, потому что население стареет, и эту ситуацию не спасает даже огромный приток мигрантов. Эти новые граждане пока еще интегрируются в Германии, и в массе своей не работают, никакой помощи государству в контексте налогов не оказывают. А налоги – это пенсии, пособия и прочее. 

Например, я выйду на пенсию в 67 лет. Есть люди, которые сохраняют в этом возрасте бодрость и подыскивают небольшие подработки, в Германии это называется «миниработа». Человек может зарабатывать в месяц 450 евро, и эти деньги не облагаются налогом.

Другое дело, что как и везде, после 40 лет твои шансы на рынке труда значительно уменьшаются. Но! Только в том случае, если ты сидишь дома, и не работаешь. Вот мне за 50 лет. Этот возраст считается очень продуктивным и многие работодатели предпочитают таких сотрудников. Потому что у них есть опыт, они более спокойные, ответственные, детей рожать не будут, не зависают в дискотеках и не приходят с похмелья.

– Какие прелести возраста ты ощущаешь? Что ты поняла о себе?

– Раньше меня волновало, что обо мне думают люди. Теперь мне это почти не важно, потому что люди почти всегда думают о тебе то, что тебе не понравится. Мне жаль, что в 30 лет я не понимала отношения к себе, и того, что оно определяет всю твою жизнь: счастье, успех, достижения, эмоции, то, как ты живешь каждый день! Я считаю, что я не смогла себя во многом реализовать именно потому, что не верила в себя. Стараюсь наверстать.

Чем я отличаюсь от себя юной? Тем, что теперь я даю себе шанс. Раньше строила воздушные замки, а сегодня я определилась с приоритетами и ставлю себе конкретные цели. Цели обыкновенные – здоровье, получение новых знаний и возможность путешествовать.

Я считаю, что хорошее отношение к себе – это ответственность за себя и за свою жизнь. Если мне надо что-то изменить, я не жду никакого чуда, просто беру все на себя.

Цитаты из рассказов Светы Фельде

Допив чай, старик задумчиво шевелит губами, улыбается, отворачивает клеенку, под ней наполовину исписанная тетрадь. В ней стихи – о любви, жизни и смерти. Его стихи. Он читает их мне. Я ждала редакционного водителя у дороги. Матвей пошел меня проводить. На прощание протянул тетрадь: держи, тебе понравилось, я видел, пусть у тебя, а то помру, кому нужна… Тетрадь я забыла в поезде.

Девочка примостилась на диване. На столе в большой бутылке домашнее вино, в той, что поменьше – самогонка. Огурцы, грибочки, картошка с укропом, жареная курица, ветчина. Кот вьется рядом. Не хамит, но напоминает о своем существовании и законной доле. Он вообще-то гордый, но как устоять перед запахом ветчины и курицы? 

Сквозь окно сияет месяц, на крыше сарая поблескивает иней. Девочка слышит напевный, счастливый голос хозяйки. И голос отца: «Ну, давайте выпьем за любовь!». Какая еще такая любовь у стариков, недоумевает девочка, засыпая. 

Утром – сушки, варенье, хозяин дома греет руки, держа в руках прозрачный стакан. Темные чаинки кружатся в золотистой воде. Хозяйка дома улыбается, глядя на его сильные крестьянские руки. Девочке с отцом пора возвращаться в город. Родственники провожают гостей. Под занавес – разноцветный восход. 

Кому нужны фотографии постороннего человека? И главное – кто и когда? Воровство в доме престарелых в принципе исключено. Тактичный профессор насчет невероятности краж промолчал, имея в виду исчезнувшее с безымянного пальца старухи тоненькое серебряное колечко, а вот недоумение по поводу, кто МОГ позаритЬся на фотографии, разделил с медсестрами целиком и полностью. Это ж чужие воспоминания, кому они нужны? Они действительно никому не нужны. Поэтому старуха забрала их с собой. 

Все городские газеты писали потом об этой свадьбе: «Почти двухметровая невеста наверняка станет носить будущего мужа на руках…». Бывало, кстати, и носила. На работу – если снега по колено наметало. Ее, конечно, колено. Ну, не совсем на руках, а на закорках. И на смешки, и на анекдоты типа «женился лилипут на великанше» просто не обращала внимания. Точнее сказать – не слышала. Ну не слышала – и все. К другим вещам прислушивалась. К каким? А вот это уже ее и мужа дело. В общем, сияла и светилась. Глядя на нее, легко верилось в одну старую примету – если дотронуться до маленького человека, станешь счастливым. А детей у них родилось четверо. И все они теперь – в цирке. Акробат, жонглер, дрессировщик, конферансье. И если папа приходил на представление один, то никто не верил, что эти двухметровые парни – его сыновья. Но люди вообще во многие вещи не верят. А они все равно случаются. 

Я лежу на песке у моря и страдаю, что не могу войти в него – штормит сильно. Очень сильно. Я лежу. Я – тут. А восемнадцатилетний мальчик Фабиан, с которым никак не могли проститься родители, у которого неизвестно откуда взялся рак мозга год назад всего, где он сейчас, этот мальчик Фабиан? Когда я увезла его от папы-мамы, прикрыв лицо белой простыней, мне хотелось этого не делать. Мне хотелось, чтобы всего этого не было, чтобы папа и мама увидели, как он получает диплом, женится, рожает детей… Мне повезло больше Фабиана. У меня много чего в прошлом. И еще (надеюсь) много чего в будущем. У него – ни того, ни другого. Жизнь коротка и прекрасна. Прекрасна и коротка. Прекрасна. Коротка. Всегда. 

Моя бабушка, плохо говорившая по-русски, еще хуже писавшая и вообще не очень грамотная женщина, как-то сказала мне: «Жизнь красивый, хоть и трудный. Смотри вокруг, смотри на цветы, звезды, лес. Потом станешь взрослый, и все время не будет времени…». Куда это оно денется, – не понимала я тогда. – Вон его сколько, времени! Помню последнее лето, которое мы провели с Сережей в деревне у родителей моего отца. Недалеко от дома – небольшой луг. Трава почти по пояс, ногам босым весело и щекотно, кругом красота, солнце светит, небо голубое, и живу я в самой лучшей и справедливой стране, которая называется Советский Cоюз. Нет больше той маленькой девочки, и нет больше той самой лучшей страны. И времени действительно нет.

Ботагоз Сейдахметова

– Сергей, ты же коренной алмаатинец?

– Да, я родился в Алма-Ате. Хорошо помню журчащие арыки и апорт на улице Гагарина. Мы срывали эти яблоки, когда на большой перемене в школе перелезали через забор. После школы я поступил в университет, потом армия. Работал сначала на Казахском радио, потом на КТК, «Хабаре», на российских телеканалах – «Первом» и НТВ.

Папа Михаил Ильич был сейсмологом, его корни из деревни, он сын ссыльного. Видимо, это он привил мне любовь к природе. Его отца расстреляли, и мать с детьми сослали в сибирскую глушь, и мой отец, как старший сын, кормил семью зайцами, тетеревами, рыбой. Поэтому мои многочисленные дяди и тети выжили.

^{Бабушка и внуки}

Мама Нина Николаевна – дочь партработника. Мой дедушка возглавлял оргинструкторский отдел ЦК Компартии Казахстана. В 1960-70-е годы он руководил партийными кадрами в республике, а мама была преподавателем марксистско-ленинской философии в консерватории, СХИ и Нархозе.

– Чем ты занят сегодня?

– Я занимаюсь любимым делом. Я рыбак и охотник, и мне предложили делать программу «Talk to nature» (Поговори с природой) на Казах TV, «дочке» «Хабара». Программа выходит на пяти языках – русском, казахском, английском, кыргызском и узбекском, и транслируется в 130 странах. Пригласили меня в эту программу режиссер-оператор Булат Нусимбеков и продюсер Нургуль Тусупбекова, когда-то мы вместе работали на «Хабаре», а сейчас Булат с Нургуль делают программы на аутсорсинге: журналисты, продюсеры и операторы снимают офис, у них есть свое оборудование и они выдают готовый продукт на-гора.

Мы выезжаем небольшой группой на съемки, у нас с собой обязательно дрон и великолепная техника. Снимаем в самых заповедных уголках – Чарынский каньон в Алматинской области, озера Кольсай, Каинды, Большое Алматинское, в планах – посетить Маркаколь в Восточном Казахстане, Сайрам-Угамский национальный парк. Мы снимаем природу, животных. И это очень интересно!

По формату программы я много работаю в кадре, но я глубоко «в теме», люблю природу, знаю повадки птиц и животных, неплохо разбираюсь в растениях. 

У меня есть небольшой питомник, я профессионально выращиваю деревья – наши эндемичные тянь-шаньские голубые ели, сосны, каштаны, липы, даже карагачи.

– Ты их продаешь?

– Да, увлечение землей, дачей переросло в добрый и теплый бизнес. 

– Как пришла идея?

– Мне ее подсказали десять лет назад. Однажды под окнами нашего офиса проходила городская выставка ландшафтного дизайна: озеленители на крохотных участках 2 на 5 метров делали альпийские горки, газоны, кустарники. Я познакомился с одной женщиной, и она обмолвилась, что если есть земля, то можно выращивать деревья на продажу. А у меня – старая дача на краю поля. Она посмотрела участок и посоветовала посадить тысячу голубых елей.

Я и купил тысячу 5-сантиметровых саженцев, каждый обошелся в 2 доллара. Через год осталось 250 деревьев, сейчас те, что остались, выросли под 2 метра. За год ель вырастает всего на 10-12 сантиметров. 

Бизнес потихоньку идет, я высадил и другие деревья. И мне это очень нравится. Я знаю, как их подкармливать, подрезать, когда деревья можно пересаживать, какие у них бывают заболевания. Была мечта о собственной роще грецких орехов: в детстве орехи были такие дорогие.

Только перед Новым годом мама давала 3 рубля, и я ехал на Зеленый базар за орехами, мама их использовала для начинки в торт. Сейчас у меня этих орехов видимо-невидимо. Два года назад мне выделили место в Парке Первого Президента и я вместе с близкими, детьми и друзьями посадил ореховую аллею из 60 деревьев. Каждую весну подсаживаю туда по пять саженцев. Ухаживает за аллеей администрация парка. Лет через десять белочки будут орешки с этих деревьев щелкать, и любой человек сможет в тени отдохнуть. 

– У тебя всегда так было – ты легок на подъем, новые знания тут же применяешь на практике? Не было страха перед началом нового дела?

– Если дело по душе, то страха нет.

Я работал на ТВ в новостях, а это очень изматывающая работа. Технологически процесс так устроен, что рабочий день начинается в 9 утра и заканчивается, когда в эфир выходят итоговые новости в 21.00. Больше 20 лет я работал в таком режиме. Был и не новостной опыт: на «Хабаре» долгое время вел программу «Бармысың, бауырым?» (аналог российского «Жди меня»).
Недавно был на премьере фильма, ко мне подошел со словами благодарности человек, которому программа, оказывается, нашла дядю. В аулах до сих пор мне говорят про «Бармысың, бауырым?». На КТК я вел «Портрет недели». Когда ушел с канала, занялся тренерской работой. Обучаю компании, банки, силовые структуры взаимодействию со СМИ, как правильно давать интервью, держаться перед камерой. Учу их дружить с журналистами. Делюсь своим опытом, как работают медиа и как сделать сотрудничество с ними эффективным. Еще есть общественная нагрузка по линии Общественного Совета Алматы и Жилстройсбербанка. Я не потерялся и связей с профессией не рву. 

– Как ты себя сохранил психологически?

– Журналисты очень толстокожие. Я, например, частенько освещал тему криминала. Когда говорили – автобус сгорел, редактор спрашивал: сколько трупов, какие? Сегодня в тюрьме, завтра – в изоляторе, послезавтра – в морге, в камере смертника… Я снимал каннибала Джумагалиева, больных в лепрозории. И со временем ты начинаешь спокойно относиться к трагедиям, глаз «замыливается», просто делаешь свою работу.

Когда я работал в «Бармысың, бауырым?», моя соведущая Кымбат Досжан говорила: «Нельзя все эти страшные истории пропускать через себя, иначе нас надолго не хватит», и мы с ней учились «закрываться», не пропускать это горе и негатив через себя.

– Сергей, ты был в «горячих точках»… 

– Да, в Югославии, работал в Чечне, брал интервью у Джохара Дудаева. В Израиле работал в Секторе Газа, был на границе Индии и Пакистана в Джамму и Кашмире. Тогда каналы отправляли репортеров в горячие точки по всему миру, чтобы получить собственный взгляд на события.

Например, в 2005-м я снимал первую кыргызскую революцию. Наши источники говорили, что ситуация в стране неспокойная и мы поехали на мартовские праздники разведать обстановку. 22 марта начались беспорядки. Романтизма никакого нет, снимать в таких условиях, чтобы выдерживать требования канала по картинке, очень тяжело. Особенно когда началось мародерство. На главном проспекте Бишкека из дорогого огромного бутика выносили фирменную одежду Nike. Включили фару на камере, установили штатив, я пытался задавать вопросы с лейблом «Первого канала» на микрофоне. Успел задать только один: «Ребята, что делаете? – Мужик, или помоги, или отойди». Мародер – здоровый качок с охапкой шмоток – отодвинул меня плечом и ушел в темноту. В таком виде интервью и ушло на канал. Лучше ничего снять не получилось в ту ночь.

Позже мы уходили от погони на джипе, он был как красная тряпка для быка – дорогая машина раздражала грабителей. Снимали на Дордое, крупнейшем рынке Центральной Азии, торговцы которого забаррикадировались и мародеры не смогли туда проникнуть. После съемок мой оператор слег: от стресса задвигались камни в почках. Я привез его в Алматы и купил пистолет «Оса», потому что никаких гарантий безопасности в Кыргызстане тогда не было, а мне нужно было возвращаться. Слава богу, воспользоваться им не пришлось.

На рыбалке с коллегой Багдатом Коджахметовым

– Что в тебе изменилось, когда ты перешел на другой этап своей жизни – и профессиональный, и возрастной?

– Сейчас я более спокойный, уравновешенный, более расслабленный, вальяжный что ли. Работаю в питомнике, рублю дрова, копаю, могу позволить себе съездить на рыбалку. Это, конечно, требует большой дисциплины и планирования, потому что никто стабильно зарплату не платит, но я привык. Рассчитываешь только на себя.

– Тебя это тревожит, стрессы бывают, у тебя же большая семья?

– Да, стрессы бывают, но кайфа все-таки больше. Периодически поступают предложения вернуться на ТВ или пойти в штат куда-нибудь, но не готов я уже к такому ритму. У меня четверо детей в двух браках. Глеб и Яна – взрослые, и два сына – Арсений и Тимур. Тимка в этом году пошел в 1-й класс, ему 6,5 лет.

^{Глеб и Яна}

^{Арсений и Тимур}

– Если предположить, что ты вернешься на наёмную работу, как считаешь, будешь ощущать дискриминацию по возрастному признаку?

– Возраст не красит некоторые профессии. Репортер за 50 лет «в поле» уже будет выглядеть смешно, хотя, может, я ошибаюсь. С другой стороны, взрослые ведущие в кадре новостных или аналитических программ, на мой взгляд, добавляют рейтинга, зрители подсознательно им больше доверяют. Заметил, что ведущие на CNN и BBC – седовласые мужчины и женщины, это у нас почему-то культ молодости и красоты в новостях.

– Ты долгое время был лицом «Портрета недели». Была слава, узнаваемость в стране. Жалко было терять статус «звезды»?

– Узнаваемость осталась. Причем в сельской местности меня узнают по «Хабару», а в городах – по «Портрету». Вовремя уйти – тоже искусство.

Во время тренинга для госслужащих – как правильно себя вести со СМИ

– Изменился ли круг людей, с которыми ты общаешься?

– Да, сократился в разы. Когда работаешь в новостях, то поддерживаешь много контактов. Сейчас круг общения гораздо меньше, зато больше стало друзей, единомышленников, с кем я могу поехать на рыбалку или охоту, ведь времени на хобби стало больше.

– Сергей, как считаешь, деньги и счастье как-то взаимосвязаны? 

– Я не считаю себя богатым человеком, но прекрасно понимаю, что есть и те, кто живут гораздо скромнее. У меня нет чувства зависти по отношению к богатым, я достаточно аскетичен в быту. Многих состоятельных людей знаю лично, знаю, как они заработали свой капитал. И, к сожалению, не все они фонтанируют счастьем: или расплатились за свое богатство отношениями с детьми, которых упустили, или здоровьем. Поэтому формула «деньги – счастье» не работает. Хотя, безусловно, деньги влияют на комфорт и качество жизни. 

Многие считают, что счастье – это результат пути, а на самом деле оно в мелочах, здесь и сейчас. Ожидание, или когда ты откладываешь что-то в своей жизни на тот момент, когда ты будешь счастлив, оно отравляет. Банальная истина: чувствовать себя счастливым нужно сегодня, в эту самую минуту. И самое трудное – все время об этом помнить и следовать этому правилу. Можно просто «играть в счастье», делать вид и в какой-то момент вы действительно ощутите счастье.

– А что для тебя счастье? Давай подведем промежуточные итоги твоей жизни. Может, впереди еще лет 50 жизни…

– Я счастлив хотя бы потому, что моя мама жива и вполне неплохо себя чувствует в свои 91. В своем преклонном возрасте она живет отдельно, сама справляется, у нее прекрасная память. Пока мама жива, я еще ребенок. И, конечно, для меня очень важны семья, дети, близкие.

А что касается достижений, прожил бы я жизнь по-другому? Да нет, наверное. Я, честно говоря, большой разгильдяй, не пробовал выстраивать карьеру, писать диссертацию, корпеть над книгами. Я – свободный репортер. Каждый день – новая встреча, новые города, новые события. И в таком режиме мне было приятно работать. Думаю, большинство людей всю жизнь работает на одном месте, заходит в один и тот же лифт, в один и тот же кабинет, садится за один и тот же стол, никуда не ездит за редким исключением, не хочет перемен или боится новизны. Поэтому я доволен всем тем, что было в моей жизни, и еще будет.

– Были мысли об эмиграции?

– Это – моя страна, мой дом, мне некуда сбегать с этой подводной лодки. Меня не ждут ни в России, ни в Канаде, ни в Израиле, нигде. Уверен, что такой природы и таких душевных людей, как у нас, еще поискать. Я занимаюсь общественной работой, бизнесом, увлекаюсь подводной охотой, рыбачу, катаюсь на горных лыжах, управляю лодкой, много времени провожу на Балхаше или в горах, копаюсь на даче. Я люблю свою Родину.

С другой стороны, признаю, что в нашей жизни все меньше добра и позитива. Зайдешь в социальные сети, а там негатив льется из каждого угла. А людям хочется верить в сказку, им как воздух и вода нужны перспективы, сострадание, добро, нужны герои из обычных людей. Я сам стараюсь писать о хорошем: интересные истории или необычные люди – о таком, что дает нам надежду.

Ботагоз Сейдахметова

Ирина считает, что 40 лет – чудесный возраст, когда человек говорит, что он все может. Первые страхи начинаются после 50. Но у психологически зрелых людей есть привычка – думать: я могу. Такой человек не боится возраста.

– Ира, часто ли вам приходится разбираться с проблемами, которые возникают из-за неприятия своего возраста? Страха перед старостью? Страха, что ты уже нигде не нужен и уже не вписываешься в реальность?

– К сожалению, часто. Поколение за пятьдесят – это люди с советским прошлым. А это значит, что психика этих людей намного устойчивее и оптимистичнее тех, кто вырос и самоопределился в период независимости. Это – к слову. В любом случае, возрастные часы тикают у всех, и люди по-разному справляются с рубежами 40 лет, 50 лет, 60 лет. От чего зависит количество страхов в эти поворотные даты? Причин много. Как психолог выделю несколько самых простых – от жизнелюбия, оптимизма, уверенности в себе, от любви к себе, от понимания себя, от умения получать удовольствие. Из более сложных позиций – от количества жизненной энергии, самореализации в социуме или в личной жизни. 

Я, например, глубоко уверена, что если бы люди формировали у себя привычку быть счастливыми, то путешествие в старость было бы приятным и увлекательным.

– Каким для вас самой стали переход в 40 лет, приближение к рубежу в 50?

– Мое приближение к 50 было симпатичным. Я вдруг заметила, что больше не могу вставить нитку в иголку, окулист мне выписал очки. Когда я их примерила, я поняла, что это то, что надо! Дурость, конечно, женская, ведь зрение ухудшилось, но восприятие себя удерживало меня в чем-то очень приятном и радостном. Атрибут старости – очки – стал для меня стильным аксессуаром. Это из хорошего. А еще… я живу в трехэтажном доме, так вот, я вдруг стала замечать, что чаще и чаще, когда спускалась во двор, мне стала приходить в голову странная мысль: вот сейчас упаду и сломаю ногу! Это было настолько дико для моей ментальности, что однажды я остановилась и спросила себя – что это? Ответ был неожиданным – привет от старости. Понимаете, не сама старость, а такой легкий поцелуйчик!

Что я с этим сделала? Я сама себе сказала – слышу! Так родилась моя философия о том, что старость – это всего лишь уменьшение количества любви к себе. Если рассмотреть человека как емкость и заполнить его любовью, то вечная молодость нам будет обеспечена. Но поскольку любви в нас мало изначально, то в пустоту рано или поздно начинают вливаться страхи, большие и маленькие. Однажды критическая масса страхов побеждает и мы начинаем стареть. То есть, разъедать себя, уничтожать себя, разрушать себя. Поэтому «сломанная нога» стала для меня дополнительной тренировкой себя на увеличение любви к себе. 

Буквально, если делиться упражнением: возник страх в голове. Стоп! Зачем я так думаю? Чтобы не любить себя? А я что, не люблю себя? Люблю! И слово должно дать ощущение тепла и радости в теле. В каждой клеточке – ликование и тепло.

– Ирина, дайте, пожалуйста, советы тем, кому за 50, тем, кто сегодня находится в растерянности из-за новых требований времени. Что делать? Хотелось бы услышать несколько конкретных действий к руководству.

– Тем, кому за пятьдесят, в случае растерянности я не дам глобальных советов, кардинально меняющих жизнь. Чтобы изменить жизнь, надо изменить сознание. Для этого нужны годы терапии и тренировок. Могу предложить маааленькие психологические таблетки, помогающие пережить сложные моменты жизни. Например….Однажды я научилась плакать ровно три минуты. Почему три? Потому что нет смысла плакать дольше. Пробовала. Не помогает. Как я плачу три минуты? На полном серьезе говорю себе: Ира, плачь! И засекаю время. Иииии… через минутку мне уже не хочется ныть и выть. Сценка напоминает театр абсурда. Обычно минуты бывает достаточно, чтобы понять: на что я трачу свою драгоценную жизнь! На слезы? На отчаяние? На что? На пустоту. Это слишком большая роскошь. Поэтому мой мозг быстро перестраивается и находит выход. Причем, выход – это не всегда нужное решение. Иногда это просто то самое ресурсное состояние, в котором просто хочется жить. А как психолог, я прекрасно знаю, что как только будет найдено нужное состояние, найдется и решение сложных вопросов. Это – звенья одной цепочки.

Или… один из самых эффективных способов не свалиться в депрессию – написать свой список радости. Пунктов тридцать. У меня такой список был, он долго висел в коридоре и я по нему жила! Помнится, первым пунктом в нем было записано: красить губы красной помадой, вторым – смотреть на звезды, третьим – качаться в гамаке, четвертым – съедать в день по одному грамму витамина С…. Напишите свой список радости. Впишите туда все, что вам приносит радость. Позиции должны быть не затратными и простыми в исполнении. И начинайте каждый день выполнять из списка один-два пункта. Главное – получать от выполнения пункта искреннюю радость. Выпили свой любимый кофе – радуйтесь. Прослушали свой любимый блюз – радуйтесь, пообщались с внуками – радуйтесь.

Сила списка радости в том, что он возвращает утраченную или приглушенную способность радоваться всему. И хотя задача нашей жизни – набрать максимальное количество радостных моментов, мы с возрастом об этом забываем и перестаем сначала создавать эти радостные моменты, а потом их ощущать. До тех пор, пока мы умеем радоваться жизни, у нас нет возраста.

– Часто люди за 50 лет находятся за бортом жизни, не умеют продавать свой труд. Возникает тема денег – как их привлекать в свою жизнь, как найти себя в мире, где правит поколение 30-летних – уверенных и образованных? Тут бы к психологу, а услуги психолога стоят недешево…

– Тема денег… если к ней подойти серьезно лет в сорок, когда сил много и с ответственностью за себя все в порядке, то неизбежно возникает идея инвестирования в будущее. В это время открываются накопительные программы, легко создаются бизнесы, которые будут кормить хозяев в старости вместо пенсии. Что делать, если ничего этого не было сделано, или, может быть, пришлось пережить серьезные денежные потери?

Даже в самой безвыходной ситуации стоит держать в голове фокус на мысли: что я могу? Понаблюдайте за собой: о чем вам привычнее думать, о том, что вы можете или о том, чего вы не можете? И признайте, что ваш ход мыслей не связан с возрастом! Шокирующее открытие! Если вы чего-то не можете – заработать денег, вернуть себе престиж, власть – это не приговор. Не закономерность. Не закон жизни. Это всего лишь ваша привычка так думать. 

О финансовых возможностях людей за пятьдесят еще не написана книга, в которой были бы собраны все виды успешной занятости в старости. Но, поверьте на слово, через меня проходит огромное количество людей, которым за….. Они зарабатывают на обычных вещах только потому, что у них есть привычка думать: я могу! Что они делают? Консервируют и продают свои банки, вяжут, выращивают и продают домашние цветы, занимаются репетиторством, шьют, занимаются развозкой, и еще они зарабатывают на акциях, на подработке в сетевом маркетинге, в интернет-магазине, в собственных бизнесах.

– Среди моих знакомых много женщин за 50, которые так и не создали свою семью, нет детей. Ощущение, что это просто тупик жизни. Что делать таким женщинам, да и мужчинам?

– Когда одинокие люди хотят меня убедить в том, что их песенка спета, что ничего не изменится, что тупиковая ситуация будет только ухудшаться, я достаю свой главный психологический козырь. Спрашиваю: вы реально хотели бы так жить? И люди отвечают: нет. Этого ответа достаточно, чтобы развернуть сознание и показать ему более привлекательные ориентиры.

Для этого надо повторять, как мантру: я не знаю, как я буду жить завтра. Одна или не одна. Здорова или не очень. При деньгах или без. Я не могу этого знать наверняка. Я не Бог. Но! Я точно могу знать: как бы я хотела жить завтра! Я имею право хотеть как-то жить! Сознание начнет искать ответ. Ум, конечно, встрянет и обязательно спросит: хотеть и жить – это разные вещи. Но вы снова и снова будете держать фокус на вопросе – как бы я хотела жить завтра? Постарайтесь в момент моделирования своей новой жизни пожелать себе и здоровья, и счастья, и достатка. И подытожьте: почему ваши плохие прогнозы и страхи насчет будущего должны сбыться, а хорошие – нет? Ведь работает один и тот же механизм самопрограммирования.

Почему? Ответ прост. Потому что живем в невежестве. В плохое для себя верим легко и просто. В доброе – не верим. Так давайте хотя бы под Новый год любить себя и делать себе самые лучшие подарки из будущего! Начните уже сегодня практиковать этот простой разговор с самой собой. Однажды ваше бессознательное услышит вас и поможет вам получить то, что вы себе пожелали в ваших фантазиях. Только не сдавайтесь. Спрашивайте и отвечайте. Спрашивайте и отвечайте. Минимум 21 день желайте себе добра…. Это – работает!

P.S.
Ирина Новак, практический психолог, бизнес-тренер, Self-коуч по работе с бессознательным. Директор центра новых возможностей Кислород / Чехия – Прага/.

Автор книг:

1. Если вы не хотите иметь мужа, его у вас никогда не будет.
2. Деньги волнуются раз!

Героиня документального фильма: «Женщины, совершившие прорыв».
Опыт консультирования в психологии – 18 лет.
Участница 23 социальных проектов в Казахстане.

Ботагоз Сейдахметова

Она писала на социальные темы, считает, что каких-то глобальных материалов не было. Но за серию публикаций о бездомных, у брошенных на произвол судьбы людей нашлись родственники.  Тогда один из местных редакторов назвал ее «Иисусом Христом местного разлива».

В 43 года поняла, что пришло время исполнить детскую мечту о путешествиях. Уволилась с престижного места, начала открывать мир, а главное – научилась любить и ценить себя. И даже купила себе красные туфли. В день, когда Елена решится их надеть, будет себя считать по-настоящему свободным человеком

В дошкольном детстве я, наверно, ни о чем не мечтала. 

Жила на два города: летом витаминизировалась у бабушки в Чимкенте, а потом уезжала к родителям в Красноярский край: маму после института отправили работать в СибНИИЦемент, а там она встретила отца. Папа – сибиряк, кержак, как мама говорила. Была одна страна, и сейчас, когда меня называют «уроженкой России», почему-то всегда коробит.

Мама – инженер-проектировщик, папа – горный инженер. А бабушка, которая посвящала мне все летние месяцы – педагог. В свое время очень известная личность в нашем городе: учитель, директор школы, в гороно работала, во время Великой Отечественной была секретарем Арысского райкома партии – собирала беспризорных детей по всему району, школы открывала. Бабушка Александра Георгиевна – одна из первых выпускниц Чимкентского учительского института. 

Я – поздний ребенок, мама родила меня в 32 года, папе было 37. Выросла одна – старший брат умер за 10 лет до моего рождения, у младшей сестренки была серьезная патология. Окончательно мы перебрались из Сибири в Чимкент в середине восьмидесятых. Бабушка позвала.

Родители меня не баловали и не давили любовью, удивительно, но они давали мне много свободы. В детстве папа сажал меня на самолет в Новосибирске, а бабушка встречала в Ташкенте. Перелеты в одиночестве были обычным делом. В седьмом классе я упросила родителей отправить меня к другой бабушке в Питер – поездом до Москвы, потом до Питера на электричке, а потом еще в Тосненский район на бабушкину дачу автобусом. За две недели перед восьмым классом отправилась к родственникам в Силамяэ – смотреть Финский залив. Сама, поездами.  А после восьмого класса заявила, что поеду учиться в Подмосковье. 

Папа спокойно отвечает: «Заработай на билет и поезжай, если это твое решение». Устроилась в детский сад помощником няни – мне 14 лет было, отработала лето и уехала в училище. Хотя учительница по русскому и литературе умоляла моих родителей не отпускать меня, чтобы школу не бросала. Она была первая, кто сказал: «Вашей Лене – прямой путь в журналистику! Или писателем будет!». Но папа с мамой приняли мой выбор. Через много лет мы Фаину Петровну добрым словом поминали…

Потом в институт поступила. И начались девяностые… Я бросила учебу, с четвертого курса Калининского госуниверситета ушла. Замуж вышла, дочери родились в 1991-м и 1993-м. Хотела восстановиться в вузе, супруг не разрешил. Это самое обидное для меня – когда могла, но не сделала. Пошла на поводу. Сначала у толпы таких же, как, я неучей, потом – у мужа и его родни. Но в то время нужно было просто выживать. Третий родился уже в отсутствие мужа, в 1996 году. Может, и не рискнула бы, но папа сказал: «А когда это тебя трудности останавливали?». Реальные трудности начались позже. Сейчас вспоминаю – как мы вообще продержались? Ни света, ни газа, ни отопления, дети – мал, мала, меньше. Зарплат, пенсий нет. Пошла работать дворником – там каждый день платили. По ночам рефераты писала, курсовые. Случайно попросили помочь, а потом сарафанное радио принесло заказы. Небольшие деньги, но все же.

В газету я пришла уже взрослой, в 2002 году. Мне 30 лет и трое детей. Предложили работу секретарем редакции. Зарплата позорная, но стабильная.

Писать в газету захотелось сразу же. Но боялась себя предложить. Ездила в типографию ночами, тираж печатала, развозила по точкам, деньги собирала. Это сейчас наш «Рабат» – самая крутая газета в регионе, а тогда никто ее брать не хотел. Уговаривала, убеждала людей купить, подписаться.

Так бы и осталась в отделе подписки и реализации, если бы не смена главного редактора. И я решилась. Принесла материал про историю храма в Георгиевке, селе недалеко от Шымкента. Главред спросила: у кого я статью «тиснула»? Но материал вышел. И мне стали давать задания – проверяли. Но тираж печатать и развозить никто не отменял. А люди рассказывали свои истории. Проблемами делились. Я о них писала. Так появилась в моей жизни тема социалки. 

Беда у каждого человека своя. И всем надо помочь, разобраться. Чиновников от меня уже тошнило – каждый день я обращалась за помощью. Моральной, юридической, материальной. В работу «закопалась», но спасибо моему самому крепкому тылу – родителям. Мама с папой взяли на себя все заботы о детях.

Говорят, что журналисты – циники. Это неправда. Нет циников. Показное равнодушие – броня. Все равно каждую проблему пропускаешь через себя. Журналистика научила видеть мелочи и отучила быть категоричной. Хотя и добавила жесткости. Потихоньку начала понимать, кому действительно требуется помощь, а кто пришел клянчить, потому что есть и такое кредо – ныть и просить. И эта профессия научила меня слушать.

К сорока годам я подошла с осознанием, что не хватает знаний. Катастрофически. К тому времени наша газета уже вошла в региональный холдинг «Отырар» и добавилась работа на телевидении. Сюжеты снимала новостные, вела утреннюю программу. И начала учиться. Везде рассылала резюме. Училась по интернету, брала отпуск за свой счет и ездила на тренинги, вымаливала командировки. Так попала в русскую школу Би-Би-Си. Прошла курс, по его итогам участвовала в конкурсе среди журналистов Центральной Азии, заняла второе место. Моим куратором стал один из редакторов русской службы Би-Би-Си Марк Григорян. Дружим до сих пор. Недавно была у него в гостях – после 20 лет в Англии Марк Владимирович вернулся на родину и возглавил Государственное армянское радио. 

У меня нет каких-то журналистских подвигов. Не было каких-то глобальных материалов, чтобы мир перевернулся после моей публикации. Помогла бабушке одной «стрясти» денег с соседей на ремонт общей крыши, ну дачникам дали воду, заставили признать ребенка и выбили алименты, помогли получить квартиру сироте, увеличили пенсию деду. В основном такие материалы, бытовые. Есть несколько материалов, которыми горжусь. «Сукины дети», например. Думала, уволят после такого заголовка. Потому что статья была про щенков, злых людей и равнодушных чиновников. Кто «сукины дети», предлагалось решить читателю.

Много писала и снимала про бездомных. Знакомилась с ними, пыталась понять. Не всегда получалась. Но, благодаря нескольким публикациям, у брошенных на произвол судьбы людей нашлись родственники. Меня один из наших редакторов называл «Иисусом Христом местного разлива». Вот такое признание. Также стала журналистом года ЮКО за большой авторский проект.

В сорок лет я родила дочку. К тому времени старшая замуж вышла, средняя была на выданье, сыну 14 лет исполнилось. Против брата или сестры не возражали. Так у нас в семье появилась Таис . В роддом меня отвезли прямо из студии – программу писала. Дочь родилась шестимесячной, 830 граммов. Реанимации, больницы – это все на автомате как-то прожилось.

Из декрета я вышла, едва Туське четыре месяца исполнилось, наняла няню на половину своей зарплаты. 

«Накрыло» меня, наверно, когда не стало мамы. Папа ушел несколькими годами раньше – обширный инфаркт, а мама не смогла смириться. И тоже три инфаркта подряд. Вот тут я вдруг стала взрослой. Главой семьи. Мысли, конечно, в этот период были удивительные. Не оптимистичные совершенно. Я никогда не была в отпуске. Всю жизнь зарабатывала. Бежала куда-то, стремилась, преодолевала. Стирала, готовила, делала ремонт. Дом – садик – работа – дом – школа – дом. Мои коллеги ездили за границу, отдыхали, мои путешествия остались в воспоминаниях о счастливом детстве.

Поверите? У меня в 43 года не было выходного платья! Ни одного! И туфель на шпильке. Так, барахло – лишь бы было удобно. Было четкое понимание, что теперь жизнь пошла на убыль. Хотя на работе вроде все неплохо. Мы сайт запустили, и я стала редактором. Но выше головы не прыгнешь. Я смирилась и к своему стулу в кабинете буквально приросла. Когда меняли мебель в редакции, я свой стул с боем отстояла! 

Появилось много привычек. Плохих. Я вдруг полюбила жаловаться на жизнь. Несправедливость мира по отношению ко мне зашкаливала. И подруги рядом такие же – многодетные мамашки, с сумасшедшей судьбой – по ним триллеры снимать. Жизнь навзрыд. Самокопание стало лучшим развлечением. «Доковыряла» себя до того, что поправилась на 20 килограммов! В зеркало перестала смотреться. Пришла к шефу и попросила убрать меня из эфира – в экран не помещаюсь. И даже легче стало – теперь точно жизнь прошла. Сменить работу, выдохнуть? Ни за что! Это сейчас смешно даже. А еще чуть больше года назад я именно так и думала. Хотя звали в новый проект. Работа мечты. Приглашали настойчиво. Знакомиться с новым коллективом пошла, если честно, только потому, что не смогла сказать нет. Взяла отпуск. Была уверенность, что не справлюсь. И через два дня уехала в свою первую командировку! В Челябинск. Смотрела достопримечательности, просто бесцельно гуляла, фотографировала. Размышляла. Миллионов не заработала. Машины нет. Счета в банке нет. Мужа нет. Детей нарожала. В карьере ступор. Вот она, первая половина жизни, когда ты очень зависим, постоянно оглядываешься на окружающих, хочешь, чтобы тобой гордились. А может, пора сойти с проторенного пути?

Весь мир на ладони

Вернулась из поездки и уволилась. Директор нашего холдинга Валентина Куприяновна Куликова мне тогда сказала: «Давай-ка, расправляй свои крылья!». И меня отпустило.

Отправилась в Ереван. После Армении полетела в Томск и оттуда – в Казань. На очереди – Грузия. Это и поездки по историческим местам, открытие новых туристических маршрутов, поиски изюминки в каждом городе. Невероятные гастрономические трипы. Полет за полетом. Первое время было ощущение, что все это происходит не со мной. Сказочный Пхукет… Понимание, что у меня мир на ладони, пришло после Африки.

Совершенно спонтанно взяла путевку, подхватила ребенка и улетела в Тунис. Это я-то, которая всегда экономила, которая может приготовить 32 котлеты из 500 граммов фарша?

Я не бросила профессию. Просто теперь я помогаю людям познакомиться с миром – пишу о своих путешествиях для бортовых журналов авиакомпании SCAT. Мои дети выросли, я могу доверить им младшую. И мне больше не нужно заботиться о том, как их прокормить. Мне не нужно экономить и считать. У меня есть собака – Рич появился в моей жизни как символ моей взрослости. И я купила себе вечернее платье. А потом, тихо хихикая, несколько помад невероятных цветов. И туфли! Совершенно вульгарные красные туфли на высоченном каблуке. Когда я их надену, пока не знаю. В этот день я вычеркну из списка своих сожалений еще один пунктик – несвободу.

В этом году мне исполнится 47 лет.

Ботагоз Сейдахметова

Это старый казтаговский кабинет – свидетель советской молодости Анатолия Васильевича. Тут все еще очень советское – деревянные шкафы, стол, шторы, запах табака, пропитавшийся во все углы кабинета. И только он все такой же мальчишка-непоседа, которому уже… 70 лет. Но, видимо, возраст – это действительно только цифра.

Любимый афоризм Вольтера, который Анатолий Васильевич любит повторять:

Труд избавляет человека от трех главных зол – скуки, порока и нужды

Он сам, кажется, человек-энерджайзер. Вроде только сегодня я его видела на одном из мероприятий, где Анатолий Васильевич между работой пыхтел сигареткой в компании коллег-фоторепортеров, а уже завтра в городе его не застать, уехал в поисках новых кадров и впечатлений, новых историй в горы или в степь, или другие регионы страны.

«Вы такой европеец-европеец, спортивный, любите экстремальные путешествия, в горы ходите», – начинаю беседу, на что он, недолго думая, отвечает: «Нет, я казах, кочевник! Кочую по Казахстану и по миру, люблю историю, читаю книги о наших великих людях».

Казах Анатолий Васильевич, на самом деле, лучше иного потомственного кочевника знает историю степи, и может без компаса найти путь к Бекет-ата, другим подземным мечетям, многим сакральным местам полуострова, а ведь пустынные дороги Западного Казахстана до сих пор местами остаются терра инкогнита для многих наших соотечественников.

Безопасность прежде всегоСуществует международный сертификат, который дает разрешение для работы на морских нефтяных платформах. Его обязаны пройти все, включая женщин на кухне. И, конечно, обязаны пройти и фотографы, которые приезжают на этот объект.

^{Фото Талгата Галимова}
Анатолий Васильевич впервые сдавал тренировку для получения этого сертификата, когда ему было уже значительно за 50. Надо сказать, тренировка не для слабонервных – группа от пяти до пятнадцати человек в рабочих комбинезонах со спасжилетами усаживается в макет вертолета и все это погружается на дно специального бассейна.. Под водой нужно выдавить иллюминатор и выплыть через него на поверхность. Одним словом, не всякий выдержит такое испытание!

Анатолий Васильевич прошел эту процедуру, так что имеет право делать фото нефтяных объектов в любом море. Выдается сертификат с пометкой: «Годен для работы на море», сроком на четыре года. Пройдут они, и снова сдавать экзамен.

За двадцать с лишним лет работы на нефтянке ему пришлось это проделывать трижды, когда надо было делать фотосъемки в море. А на суше – ежедневный инструктаж по техбезопасности, работа с огнетушителями.

Первая группа казахстанцев на Килиманджаро

В 1995 году Устиненко был единственным фотокорреспондентом, который поднимался на пик Абая вместе с Назарбаевым. Говорит, тогда они шли без касок, и каких-то особенных средств страховки. Через 20 лет, во время Альпиниады, организаторы его не допустили на гору – не было каски.

А ведь тогда, в 1995 году, они даже по леднику шли без страховки, в обычных кроссовках.

Кстати, уже в Африке, когда поднимались на Килиманджаро, на леднике, ближе к вершине, некоторые участники надевали «кошки».

– Анатолий Васильевич, было ощущение, мол, я старею?

– Не было, абсолютно. Мозгами я это понимаю. Смотрю на своих дочерей, им уже за 40… Я думаю, неужели!? Я в эти годы мотался черти где, когда мне было 60 лет, поднимался на Килиманджаро, это 6 километров высоты! 6000 метров!

Мы были первой казахстанской группой, которая поднималась на Килиманджаро. В ней были Эрванд Тихонович Ильинский, Виктор Иванович Попов, Баглан Жунусов, Людмила Савина, Владимир Сувига, Виктор Сидельников… Всего 14 человек.

Это был ночной подъем. В 17.00 часов нам сказали, что в 23.30 начинаем подъем. Внизу плюс 30 градусов, мы жили в базовом лагере. Выше ветер, холодно, снег. Температура минус 18. Предполагалось идти и отдыхать по 20 минут каждый час. Но местные проводники предложили свой темп – по два часа без отдыха. Надо было успеть встретить рассвет на вершине. Это где-то 200 километров от экватора, так что солнце всходит и заходит ровно в одно и то же время. 

Около 05.00 звезды начали блекнуть, под ногами заскрипел снежник. Короткий привал. Четверо сошли с дистанции – давно не были на такой высоте. У них началась «горняшка» – горная болезнь. Не успели дома акклиматизироваться. Идем по снежному насту. Далеко внизу джунгли темнеют, зарозовели облака. Солнца еще не видно. Минута – вторая, и началась феерия красок – переходы темнофиолетового, бордового, розового, голубого. Метров 30 прошли, и мы у восточной стороны вершины.

Первый лучик солнца пробился сквозь облака, высветив зарозовевший склон высочайшей вершины континента, по которому поднимались со стороны Кении такие же, как мы, искатели красоты. Ветер сбивает с ног, холодрыга. Фотокамеру пытаюсь отогреть под штормовкой. Подходим к заснеженной ледовой кромке кратера. По центру – пики застывшей лавы. Без ледорубов и веревок не спуститься вниз.

Вспомнил Эрнеста Хемингуэя, его рассказ «В снегах Килиманджаро». Он писал, что на западном склоне лежит замерзший леопард. Пошли искать. Нет его там! И вообще, это художественный вымысел автора… Отсняли фото и видео. И вниз. К теплу! Каждому из взошедшей десятки вручили сертификаты и футболки с надписью на английском: «Я взошел на Килиманджаро»…

Для восстановления сил поехали в саванну. Национальный парк Серенгети, потухший кратер Нгоро-нгоро. Отары антилоп гну, зебр, антилоп Томпсона спокойно переходят полевую дорогу, спящие львы и гиены, крокодилы-бегемоты. В общем, отвели душу на фото и видео.

Ночевали в палатках на кромке потухшего вулкана. До четырех утра пели песни на разных языках.

Пытались найти Полярную звезду, оказалась у кромки горизонта, а над головой незнакомые для нас созвездия. Ночь и тишина прерываются рычанием, воем, воплями птиц…

По периметру лагеря нас охраняли с автоматами и карабинами сопровождающие. А утром нас разбудила стая бабуинов. За завтраком вожак-мачо нагло подошел к Людмиле Савиной и отобрал арбуз. Местных они обходили стороной метров за двадцать. Как объяснил гид, подкармливать диких животных у них запрещено. Они должны выживать в естественных условиях, добывая самостоятельно пищу.

Я фоторепортер, а не профессиональный альпинист, но взошел в первой тройке. Мне нужно было зафиксировать это событие.

Володя Сувига, Люся Савина и я. Первая группа казахстанцев. Это был 1998 год.

– Вы были еще совсем молодым…

– В самом расцвете лет (смеется).

^{Племя Масаи}

Африканские фото

С африканского турне Устиненко привез фотографии львов, гиен, жирафов, бегемотов. Это был Национальный парк, где свободно пасутся дикие животные. Говорит, что бегемот – очень опасное животное, у них мгновенная реакция, так что надо держаться от них подальше.

^{Здравствуй, папа!}
– Львы, лентяи, спали, когда мы к ним подъехали, – рассказывает Анатолий Васильевич. – Бодрствуют два часа в сутки, чтобы отобрать у гепарда или львицы их добычу. Редко сами нападают. Съемки экстрима – охоты царя зверей – это большая удача.

-А это «Потемкинская деревня» для туристов, – показывает фото худых экзотических африканцев с ритуально порванными мочками ушей, в ярких нарядах.

^{Дети племени масаи}

Детство, юность, журналистика

Анатолий Устиненко родился в Кулундинской степи. Начинал карьеру с работы в районной газете журналистом, сразу после школы. Поставил себе цель научиться хорошо писать, фотографировать и печатать на печатной машинке, и еще водить машину. Говорит, что отец, ему, очкарику, запрещал садиться за руль. В противовес он научился водить мотоцикл. Потом была учеба в КазГУ, служба в армии, работа в областной газете в Павлодаре. После Павлодара пригласили в Алма-Ату.
Любил писателя Василия Пескова, того самого, который писал в «Комсомолку».
«Почему я не пишу сейчас? Потому что это никому не нужно! Те фотографии, которые я привез из Танзании, никому не интересны! А фотоальбомы – дорогое удовольствие. У меня есть фото практически со всех нефтяных и урановых месторождений Казахстана», – говорит с сожалением Анатолий Васильевич.

^{Нас читали в Африке!}
Вспоминает советское время, как и большинство его ровесников – с ностальгией. Рассказывает, что тогда в каждой области Казахстана был от КазТАГа собкор пишущий и собкор фотожурналист. И у каждого из них было по машине – Нива или Уазик. «Это было дорогое удовольствие, но собкор мог успеть на любое событие».

Он считает, что сегодня уровень подачи текстового материала с 1990-х годов привел к тому, что решил больше не писать.

^{Кольсайское озеро. Фото Устиненко.}

«Я считаю себя фоторепортером, люблю, когда есть эмоции в кадре, когда есть красивая история, – показывает свои фотографии, – Вот озеро Кольсай. Нужно показать красоту. Я бродил по горам. Река Ассы. Две лошади. Увидел лошадей, когда проезжал к Большому Алматинскому озеру, увидел их, осень, березки. Без лошадей была бы неполная картина. Отдельная песня – Мангистау и Горный Алтай. Да в каждой области есть прекраснейшие места. Нужно только не лениться приезжать – прилетать и запечатлевать их.

Я в прошлой жизни жил в Уругвае

В 1973 году, за 5 дней до селя, Устиненко с однокурсниками журфака был на леднике Туюк-Су, попили чай в строящейся хижине гляциологов, а на обратном пути ощутили, как под ними задышала морена. Потом уже дома узнал о том, что прошел сель.

«Я терпеть не могу сидеть на одном месте, работать на конвейере. Привык, чтобы в кадре все было по-настоящему, не приукрашено, не вклеено. Надо ловить момент, не ожидая специально ни света, ни цвета, ни времени суток, или сезона. Ты должен передать красоту того или иного места».

«Раньше я очень много читал. Любил испанскую, французскую, китайскую литературу. Мне было интересно все это увидеть. И в советское время посетил всего 5 стран. Зато в 90-е и в двадцать первом веке побывал на всех континентах, кроме Антарктиды и Австралии. Хотя на ледяной континент приглашали альпинисты на пик Винсона, а в Австралию были куплены авиабилеты, но у одного из нас не было уже в паспорте места для визовой печати. Так и не удалось поздороваться там с кенгуру ».

«Не люблю переписывание истории… Наше поколение воспитывалась на другой идеологии. У нас была Большая Советская Энциклопедия, где работали профессионалы, которые следили за точностью информации. А сегодняшняя Википедия состоит на 70 процентов из вранья».

«Я ностальгирую по студенчеству. Хотя было тяжело, тяжело устроиться в общежитие. Нужно было выбирать между стипендией и общежитием. Я выбрал общежитие. Три года был председателем студсовета, капитаном сборной журфака по самбо… И еще занимался в Фонде редких книг Пушкинской библиотеки. Вот это я вспоминаю часто. Вспоминаю работу в КазТАГе, у нас был хороший коллектив».

«Я в прошлой жизни из Уругвая. Сам родился в степи, с равнины, но люблю ходить в горы. С первого по пятый курс ходил в горы, потом водил в горы студентов. Любили ходить на Кок-Жайляу и летом, и зимой».

Шампанское в ресторане за 3 рубля

– Анатолий Васильевич, было ощущение, что СССР – это навсегда?
– Да, было! Была стабильность. Народ работал, бомжей не было. Была зарплата стабильная. Получали деньги 4 раза в месяц – аванс, зарплата, и 2 раза выплата гонорара. Студентами подрабатывали в редакциях. На 3 рубля я мог с девушкой шампанского выпить в ресторане.

– Вам пришлось себя сегодня как-то ломать? Например, к деньгам отношение изменилось?
– Сейчас зарабатывают не своим трудом, а трудом наемника, которому платят копейки, потому что львиную долю заработка присваивают себе.
– В Союзе тоже были коррупционеры и прихватизаторы…
– Прихватизаторов не было. А коррупция была…
– Анатолий Васильевич, вы всегда были оптимистом?
– Сколько себя помню. Нас было у родителей четверо, мать все время была с нами, отец в командировках. Мы были предоставлены сами себе. В 11 классе стоял в шеренге последним, метр с кепкой.
Начал заниматься гимнастикой, ездить на велосипеде, и вырос за полгода до 178 сантиметров.

Я не обращаю внимания на возраст. Никогда.

Сейчас мне 71 год, а мысли-то дурные. Тело может уже не слушаться, а мозги как у молодого, и память хорошая.
Помнится многое – школа, университет.
Я служил в Прибалтике в зенитно-ракетных войсках.

– Что вам дала армия?
– Сегодня меня больше всего удивляет две вещи в армии – толстые контрактники, которые даже не могут поднять гранатомет, и очень узкая направленность армии. Скоро у них кондиционеры появятся в танках. Они не чистят картошку, гордятся тем, что им готовят гражданские. У нас не было в армии дедовщины. Два года служил офицером.
– А что в сегодняшнем дне не нравится?
– Меня возмущает неграмотность сегодняшней рекламы. Особенно в магазинах, на базарах, вывесках. А сколько безграмотных в фейсбуке! Мне говорят: это стиль фейсбука. Сегодня женщины стали больше мужчин материться. Надо учиться у Китая и Японии. Они до сих пор учат детей каллиграфии. У нас в школе были уроки чистописания, мы писали пером.

– Анатолий Васильевич, что вы поняли про себя?
– Надо быть неравнодушным к людям, к родственникам, к окружающим, к стране, в которой ты живешь! Ведь мы все люди, какой бы ты пост не занимал, ведь ты пришел, как все, и уйдешь в землю, как все. И не надо гнаться за богатством.
Лучше я буду спать на соломе, чем всю жизнь дрожать на куче золота!

Ботагоз Сейдахметова