Дастан Кадыржанов по образованию – востоковед, иранист.  Закончил Институт стран Азии и Африки при МГУ в Москве. После Москвы, в первые годы независимости, попал на работу в молодой МИД в качестве 3-го секретаря Консульского управления в Алма-Ате. Позже, в замечательную эпоху 1990-х годов он с друзьями основал телекомпанию ДАЛА-ТВ, производственную студию, которая очень быстро достигла успеха.

 – Дастан,  я могу представить, как востоковед связан с дипломатией и политикой, но как телевидение в вашей жизни появилось?

– Телевидение всегда связано с политикой. Именно интерес к политике и привел меня туда.

Еще в институте я написал дипломную работу на тему  типологизации бюрократических режимов истории – от древних царств до современных тоталитарных государств. В ней особые главы посвящались революциям и установлению тоталитарных режимов в Германии и СССР, а также связь этих явлений с Иранской революцией 1979 года.  Впоследствии это сформировало мое понимание того, какие события могут последовать в любой стране, в которой происходит и завершается процесс первоначального накопления капитала. А это напрямую касалось и касается и нашей страны.

Политика интересная вещь, но ДАЛА-ТВ пошла больше по творческому пути. Хотя в какой-то момент мы освоили консалтинг в области телевизионного менеджмента. Нашим первым опытом было консультирование агентства «Хабар», которое на тот момент было просто службой новостей в Республиканской корпорации телевидения и радио Казахстана. В какой-то мере мне это открыло дорогу в управленческие структуры отечественного телевидения.  

Мне довелось поработать Генеральным директором Казахского телевидения, а впоследствии и финансовым директором уже государственного предприятия «Агентство «Хабар». То время было наполнено энтузиазмом творческого созидания и минимумом цензуры.

А в 1999 году мы с друзьями решили освоить такой новый профиль как PR  и политическое консультирование. Начали с сопровождения кандидатов в депутаты Мажилиса. А потом я и сам решил попробовать баллотироваться в парламент страны, пройти этот путь, чтобы понять, что это такое, попробовать себя в публичной политике. В итоге это стало основной профессиональной стезей – политика, политконсультирование.

В 2002-м году я принял участие в создании Центра коммуникативных технологий «Репутация»,  а затем и  фонда «Перспектива». Эти компании осуществляли политический консалтинг уже на очень серьёзном уровне. Это и PR, и предвыборные кампании, моделирование процессов в государстве и постоянное изучение нашего общества. Консультировали крупные компании, политических персон, партии и администрацию президента.

В 2004 году я поступил на госслужбу и уехал в Астану. Там я работал советником Председателя Сената (Тогда им был Н. Абыкаев). Там же, в Астане, я защитил бизнес-докторскую диссертацию в Российской Академии бизнеса при президенте РФ. Моим научным руководителем был Марат Тажин. Диссертация была посвящена теме управления международным имиджем и страновым брендом РК. После защиты Тажин, будучи министром иностранных дел, пригласил меня в МИД. Там я работал послом по особым поручениям, а после его ухода в Совбез, я перешел туда вслед за ним.

С госслужбы я ушел по разным причинам, но остался в Астане, чтобы завершить свою книгу. Это роман-верлибр «История про хорошего и доброго парня», изданный в Москве, в издательстве «Художественная литература».

– Вдруг стали писать?!

– У меня уже были к тому времени изданы сборники стихов, выпущенные в печать в издательстве «Жибек жолы».  Для первого сборника вступительное слово писал Мурат Ауэзов, для второго – издатель и знаменитый поэт Бахытжан Канапьянов.

Но когда мой роман издали в «Художественной литературе», и когда я увидел свою фамилию рядом с пегасиком (эмблема издательства), я чуть не прослезился. Наше поколение прекрасно помнит, что этот пегасик стоял на корешках серии «Библиотека всемирной литературы», в которую вошли лучшие произведения мировых классиков. Мне тогда был 41 год.

– Роман как следствие каких-то ломок 40-летнего мужчины?

– Это сложная книга. Сквозной сюжет – мои интерпретации библейского сюжета, и 12 историй 12-ти апостолов. В предисловии сказано, что мы во многом похожи на них, пребывая на изломе духовности. Ведь первые приверженцы новых учений – апостолы,  мухаджиры, ученики – пришли к их появлению со старыми традициями и с верой предков. Но они сумели найти в себе духовные силы воспринять новое послание миру.

А что касается ломок, я бы сказал, что это скорее преодоление некоего нового рубежа. Само же произведение – результат накопившихся бесед с Богом.

– 40-летие для мужчины принято считать неким рубежом,  часто сопровождающемуся кризисом…

– В суфизме есть такое понятие «макам», буквально означающее «остановку», стоянку, рубеж. Это не просто переход, рывок в новое качество. Это еще и место, на котором ты многое из прошлого окончательно и бесповоротно оставляешь позади. Осознание необходимости второго не менее важно, нежели первое. Это место переосмысления всего сущего и себя, как его части.

Я понял, что такой проект как госкарьера  для меня зашел в некий смысловой тупик. Не скажу, что это было только разочарование. Во время государственной службы я получил огромный поток информации, жизненных знаний и понимания того, как устроены наши государство и общество. И наши люди.

– Депрессия была?

– Ну, конечно, но в определенной степени. Я словно уперся во что-то не до конца понятное. Дело в том, что с госслужбы я ушел без какого-то шума или конфликта. Все произошло как-то естественно, и эта естественность заставляла меня рефлексировать несколько по-другому, нежели депрессивно. Конечно, написание книги мне во многом помогло. И оказалось очень своевременным.

И потом, я ведь не совсем отошел от политической деятельности. Дело в том, что я в 2007-м году вступил в оппозиционную партию ОСДП (Общенациональная социал-демократическая партия) и долгое время входил в актив и даже в руководящие органы партии.

Параллельно я занялся публицистикой, которая затем перевесила и партийную деятельность. Мне повезло печататься в журналах «Адам бол» и «Адам». Там вышла целая серия лонгридов под общим заголовком «Казахская цивилизация». Было много статей в газетах «Трибуна» (синяя) и Централ эйша монитор. Вообще, в какой-то период я часто публиковался. Даже вел свой видео цикл на сайте ZONA.KZ под названием «Нация и политические мифы». Потом эти издания одно за другим были закрыты, что как-то естественным образом привело к завершению моего «макама» под названием «публицистика».

И потом, в 50 лет в моей жизни произошел резкий поворот. Мы с друзьями создали сообщество непрофессиональных писателей под названием «Алмалит». Так я познакомился с Адлетом Кумаром и с его творчеством. Одно из его произведений мы решили переделать в киносценарий. Так пришли мысли самому начать снимать кино.

Мы с Адиком долго искали того, кто бы мог выступить режиссёром в нашем проекте, встречались, беседовали с мэтрами и молодыми профессионалами. Ключевую роль сыграл Амир Каракулов – мой друг детства. Он заявил – а чего ты боишься? Иди и сам снимай, это многим по плечу. Я, конечно, поворчал, что ему легко со ВГИКовским образованием так говорить. Но когда я нашел первое финансирование для сценария детского короткометражного фильма, я решил, что мой дебют как режиссёра должен состояться.

В итоге я снял три короткометражки на тему детских дворовых игр нашего детства. К сожалению, они еще не закончены. Это три новеллы, объединенные в один полнометражный фильм под ностальгическим названием: «Старый двор». О старой Алма-Ате. Один фильм называется «Беседбол». Это старая игра – футбол в беседке. Второй – «Слон». Про школьные игры мальчишек. Третий – «Турнир имени Казангапа», про то, как играли в асыки в городе. Это история друзей, которые вспоминают свое прошлое и извлекают из него уроки для настоящего.

На мой взгляд, в искусстве самое главное то, что ты апеллируешь к божественному, и самовыражаешься, исходя из своих внутренних ощущений. Если для тебя приоритетны целевые аудитории, их вкусы, интересы и голый спрос – то ты неизбежно уходишь от искусства в сторону масс-культуры. Причём не факт, что это плохо, это может быть даже более эффективно с точки зрения выгоды.

Возможно, к масс-культуре также толкает отсутствие жизненного опыта, незащищенность от нее, не знаю. Возможно намеренное бегство от попыток понимания глубин происходящего.

– То есть поколение 50-летних «стариков» в каком-то смысле более глубокие, думающие?

– В моем понимании, 40 – 50 лет для любого поколения – это время большого переосмысления своей жизни, окружения. Я понимаю, что наши дети растут несколько в другой системе морально-этических ценностей. У них другое информационное пространство, у них другие источники информации. У нас не было интернета, моментального получения знаний, нам надо было в библиотеки ходить. Они по-другому получают и используют эти знания. Но в большей степени это все-таки обычный естественный конфликт отцов и детей.

Это не мешает мне полагать, что наше поколение особенное, и это не обычное желание натянуть одеяло на свой поколенческий эгоизм. 

Мне кажется, что нас, в очередной раз, после 1980-х – 1990-х годов, опять швыряет в пучину перемен, чтобы мы продолжали идти по стезе понимания. Понимания глубин того, что с нами происходит и будет происходить на духовном, да и просто на жизненно-практическом уровне. Не зря мы «поколение перемен». За всей этой суматохой кризисов, крушений, пертурбаций мы обязаны находить время для переосмысления. К примеру, поколения войн и революций были лишены такой возможности – надо было просто выживать.

Наверное, поэтому моя книга – это ода нашему поколению, которое пережило многое и еще многое предстоит. В предисловии в ней сказано, что в период распада СССР многие примерно знали, что происходит в политике или экономике. Но тому, что происходило на уровне духовного выбора каждого, особо никто не придавал значения. А на самом деле, это не только постсоветский идеологический вакуум. Это глобальная ситуация. Возможно, сейчас все человечество находится в духовном безвременье, в ожидании чего-то.

– Мы советские люди, воспитанные на социалистических идеалах… 

– Я считаю, что советская социалистическая система оказалось последним оплотом антично-феодальной формации. И поэтому вся мораль была такой же, основанной на этических кодексах антично-феодального периода человеческий истории. Её главная цель – воспитать человека для войны, вечной борьбы. Поэтому эта этика пронизана аристократическими понятиями чести, порядочности, бескорыстия, жертвенности во имя общества, Родины. 

Несмотря на то, что основные морально-этические нормы той эры основывались на религиозных заповедях христианства, иудаизма, ислама и буддизма, большевистская идеология, как ни странно, будучи атеистической, декларировала подобные формы и аналогичное содержание. В СССР была создана новая коммунистическая религия, а Моральный Кодекс строителя коммунизма был создан на основе религиозных заповедей, немного отличаясь по форме, но не по содержанию. Это позволило создать общество с современным звучанием, но, по сути, являющейся средневековой азиатской деспотией, в которой существовали сословия и тотальное рабство. 

Коммунисты считают классическое рабство европейским, а именно римским. Однако классическим все же нужно считать именно азиатскую форму рабства, в которой не играет роли твое отношение к собственности. Человек является перманентно несвободным, потому что в любой момент он может быть перемещён, мобилизован, призван в армию или войну, отправлен на общественные работы, арестован, расчеловечен, депортирован и так далее. 

В поздние годы социализма тотальная несвобода достигалась не прямым репрессивным методом, а скорее способом, который сегодня принято называть «софт пауэр» – мягкой силой – когда тебя вроде как не принуждают, но создают все условия, чтобы у тебя не было выбора. Так, собственно, добровольно-принудительно и строились пирамиды, плотины на Хуанхэ, Комсомольск-на-Амуре и БАМ. Роль мягкой силы успешно выполняли институты коммунистической религии – единственно верного и разрешенного учения. Поэтому советская формация – старая, античная, жертвенная, и вся милитаризованная. А мы, увы, ее осколки. 

Сегодня нас окружает капитализм, а он не терпит самопожертвования. Он требует получения выгоды, и, как правило, во что бы то ни стало. Накопление, потребление, «успешность», прибавочная стоимость – эти критерии стали доминирующими, приоритетными и всеобщими. Они отодвинули на второй план старые морально-этические нормы. 

С одной стороны, буржуазный строй провозглашает человека и его свободу безусловными ценностями. Но то, какие ценности заложены в экономическом базисе, успешно нивелируют все нюансы духовной надстройки. 

Это не простой конфликт. И на глобальном уровне мы его уже ощущаем. Во многом это связано с тем, что идеальное государство так и не создано человеком. Сегодня все ключевые доктрины прошлого века значительно устарели, в особенности на фоне кризиса морально-этических норм. И возможно, что сегодня речь идёт уже о формировании новой формации. 

– Дастан, вы ощущаете на себе дискриминацию по возрастному признаку?

– Вы знаете, в своё время я взял себе за правило регистрироваться в рекрутинговых агентствах, когда уходил с очередной работы. Это давало мне некое представлении о своей «рыночной стоимости».  Но вот после 40 лет, когда я в очередной раз остался без работы, мне ответили  – либо вы работодатель, либо вы очень старый. В этот момент я немного ошалел. Но, признаться, не сильно переживал. Кивнул головой и пошёл жить дальше. 

Более того, есть сферы, где я работал в прошлом, но теперь туда не вернусь. Эти «макамы» пройдены.

Искусство – это полуостров, с иллюзией того, что это остров. Но иметь его важно, особенно в условиях тотального наступления масс-культуры. Не только на искусство, на всё. На профессии, на взгляды, на вкусы, даже на досуг – он тоже превратился в масс-культуру. Надо обязательно пойти в какой-то торговый центр пошататься, зайти в магазин и купить продукты той же масс-культуры. Иллюзия дефицита времени, тому подмога. Вы будете смеяться, но и политика сегодня во многом приобрела черты масс-культурной охлократии, власти толпы. 

Но и в этих условиях я не готов признавать, что я реликт. Мне кажется, наше поколение снова ждёт эпоха перемен. Но, это, по крайней мере, интересно. Это дает шанс 40 и 50-летним провести революцию внутри себя. Ведь, в конце концов, вопрос снова упрётся в духовные ценности и мораль, в отрицании себя как части массы, в поисках своей собственной идентичности. Что такое найти себя? Наверное, это найти что-то новое. А если этому еще поспособствует меняющийся мир… Так что имейте свою мечту жизни и  идите к ней, неважно, когда вы её достигнете – и в 50 лет не поздно. Может быть «самое то».

Ботагоз Сейдахметова

Он был свидетелем становления казахстанской дипломатии, но и сегодня остался в душе большим романтиком – сочиняет стихи, проводит кулинарные и экологические фестивали и… слушается папу, который считает, что его 51-летний сын все еще мальчишка, которого надо держать в строгости.

«Родился я в Ташкенте, но корней своих казахских никогда не забывал», – говорит Мансур и подтверждает это кратким раскладом фамильного древа. 

Земля его предков в Кызылординской области, станции Шиелi, Тартогай, Байгекум. В 1937 году друг предупредил его деда, что он в расстрельных списках – мулла с образованием, полученным в турецкой Бурсе, был подходящим для репрессий кандидатом. Деду пришлось бежать из Казахстана, и он с молодой женой схоронился в ташкентской мечети. Там в 1943 году родился отец Мансура. 

^{Папа, мама и Мансур}

А мама – сирота, ее отец погиб на фронте, а бабушка скончалась вскоре после получения «похоронки». Вместе с братом она попала в Каскеленский детдом. В восемнадцать лет выпускница детского дома поступила в Ташкентский Средне-Азиатский Государственный Университет (САГУ), где познакомилась с будущим мужем. 

Родственники со стороны мамы, нагашылар – аргыны из Караганды, Агадыря. Отец – кыпшак.

^Мансур

«В семье я старший ребенок, после меня появились на свет сестры Сауле и Маншук и брат Нурлан. Среднее и высшее образование я получил в Ташкенте. Закончил факультет восточных языков», – говорит Мансур.

– Почему восточные языки? Дань моде? Кто повлиял на ваш выбор?

– Я закончил школу в 1984 году, тогда советские войска находились в Афганистане. Мой дядя, служивший в этой «горячей точке», в начале лета привез раненых в Ташкентский госпиталь, навестил нас и сказал о том, что там очень нужны переводчики, и посоветовал поступать на афганское отделение, что я и сделал. Но на экзаменах в университет не добрал баллы, чтобы поступить на переводчика языков пушту и дари. В то время самые популярные восточные языки на факультете – арабский, персидский, афганский и группа индийских языков. На кафедру арабского языка можно было поступить только по звонку «сверху», и группы были сильно укомплектованы, по 20-25 человек.

В общем, после неудачного сочинения и тройке по истории меня и еще двух недобравших баллы абитуриентов записали на кафедру китайского языка. В то время никаких отношений с Китаем у нас не было, так что язык не считался востребованным. А студентов-арабистов через год учебы в ТашГУ отравляли на 2 года в Иорданию, Египет, Ливию и другие страны. Китайский язык в то время преподавали только в нескольких вузах Советского Союза. Это МГУ, Университет дружбы народов, МГИМО в Москве, в Ленинграде, Киеве, Чите, Владивостоке и Ташкенте. А вот в Алма-Ате выучиться китайскому было негде. Обучение китайскому языку в Казахстане началось только в 1990-х годах, первые кафедры были открыты в КазГУ и Чимкенте. 

«В те годы ни у кого не было иммунитета от службы в армии, – вспоминает Мансур. – Студент ты или простой работяга – армия ждала всех. Меня призвали в 1985 году. Служил в Грозном, в Ханкале. Это был отдельный батальон ПВО и ВВС, я попал в роту охраны и химической защиты». Кстати, армия дала ему и украинский язык: более 80% сослуживцев были из Западной Украины, из Львова, Ивано-Франковска, Тернополя. Они говорили только на «мове». Так к его казахскому, узбекскому, русскому, английскому потихоньку добавился украинский: «Когда наступил дембель, пацаны мне так и сказали: «Навіщо тобі потрібен тiт Ташкент? Поїхали зараз з нами в Україну. Ми тобі знайдемо гарну дівчину. Одружуємо тебе. І будеш ти жити у нас розкошуючи». А я им: «Мене вдома тато і мама чекають. Їхати треба. Я ж старший!».

– Между тем приближался 1986 год, трагический декабрь…

– На момент призыва я был кандидатом в члены КПСС. Помню, стою на посту, проходит колонна автомобилей, и меня снимают с караула. Комбат говорит: «Сынок, отдыхай», а я не могу понять, в чем дело. На следующий день все повторяется – никто не будит, на зарядку не гонит. Потом меня и еще двух казахов вызвали к замполиту, он и говорит: «В Алма-Ате происходит буча, казахи русских убивают. Мы вам даем увольнительную, если получится – позвоните родным, но не гарантируем, что дозвонитесь». Потом замполит сообщил, что у меня не получится вступить в партию. Не судьба! Как с афганским языком… Кстати, после вывода войск из Афгана многие ребята, учившие пушту и дари, остались «не при делах».

– Мансур, когда впервые попали в Китай?

– Осенью 1988 года. Это был исторический год. В мае Горбачев совершил свой исторический визит в КНР, встретился с Дэн Сяо Пином, они решили развивать советско-китайские отношения. И первым шагом на этом пути стал обмен студентами. Студентов, изучающих китайский язык в разных университетах страны, собрали в Министерстве образования в Москве, чтобы напутствовать на хорошую учёбу и подобающее поведение, заодно сообщили, что за границей нас будут пытаться завербовать различные спецслужбы, в том числе западные. Но мы не должны поддаваться на эти происки и стоять как кремень патриотизма и любви к Родине. Тем более, что произошли события на площади Тяньаньмэнь – «вследствие тлетворного влияния Запада».

После Тяньаньмэня нас решили не оставлять в столице и распределили по всему Китаю. Четверо из нас поехали в Чунцин. Когда я вышел на перрон вокзала и впервые услышал сычуаньский диалект, то совершенно ничего не мог понять. У меня был шок! Я думал: «Куда я попал? Я же ни черта не понимаю?». И вдруг появляются два «ангела» и говорят на понятном мне китайском языке: «Здравствуйте, советские студенты! Мы работаем в Отделе международных связей Сычуаньского Института иностранных языков». Эти ребята объяснили, что говорят они на общепринятом на всю страну «путунхуа». А сычуаньский диалект – один из восьми сильнейших в стране. 

Первую неделю я общался с иностранными студентами – немцами, перуанцами, корейцами, японцами, канадцами, индийцами, питался в специальной столовой. Но дней через десять в мою комнату постучались три парня и девушка, и сказали: «Дорогой товарищ из Советского Союза, мы изучаем русский язык, хотим общаться».

Жизнь в то время в Китае, а это 1989 год, для населения страны была сложной. Рис, яйца, масло нужно было получать по карточкам.

– А как развал СССР сказался на Китае?

– Болезненно, конечно. У них была такая же ситуация – когда лошадь уже мертвая, а телега катится в пропасть. Эту телегу надо было как-то остановить. И это сделал Дэн Сяо Пин, который начал с того, что предложил гражданам заняться частным предпринимательством и обогащаться. Убрал ненужные налоги и создал льготные условия для малого и среднего бизнеса.

Этот год языковой практики дал мне очень много: я лучше узнал страну, увидел её народ изнутри. Стал понимать их менталитет, и понял, что ты никогда не станешь для них «своим», как бы ты филигранно не писал и не говорил по-китайски. Они никогда тебя не примут в свой очерченный китайский круг. Ты никогда не станешь real chinese.

– Чем это объясняется? То есть, имперское мышление ощущается даже в простых людях?

– Не то чтобы имперское, а, скажем, обособленное. Например, само название Китая – «Чжунго» – означает «Серединное государство». Это два иероглифа – «чжун» и «го». «Чжун» означает середина, центр. А иероглиф «го» означает государство. В эпохи расцвета и ослабления Китайской империи там неизменно считалось, что они Центральное государство, Серединное. А все остальные вокруг – вассалы.

Это исторически сложившееся мышление людей в закрытой до определённого времени стране. Как и в СССР, в Китае было очень трудно выехать за рубеж и увидеть, скажем, жизнь в капиталистических странах.

Но и сами по себе китайцы очень консервативны. Даже сегодня они не приняли европейскую медицину, европейскую кухню. При этом китайцы четко знают, что они принесли миру и гордятся этим. Помнят все обиды, которые им нанесли в результате тех же опиумных войн. Все эти обиды – как тлеющие угольки. Когда Гонконг и Макао перешли под юрисдикцию Китая – это была огромная радость для них. Когда в космос полетел первый китайский космонавт, весь Китай не спал.

– Скоро распадется СССР…

– Но в Узбекистане процесс развала социалистической системы начался раньше. По-моему, это связано с тем, что Узбекистан скорее мононациональная республика. Там уже в 1990 году спустили директивы вести все собрания и планерки на узбекском языке. Именно тогда начался большой отток русскоязычных специалистов с авиационного завода имени Чкалова, с Ташкентского тракторного завода, завода «Узбекхлопкомаш» и других. В Ташкенте было много предприятий, где работали русскоязычные специалисты.

В 1990 году, после стажировки в Китае, наша группа вернулась в Ташкент. Через неделю меня с однокурсником вызвали в Министерство образования. С нами беседовал начальник отдела. Сказав о том, что у нас самые высокие баллы, он обрисовал наши перспективы: «Вы будете приняты на международную работу, обеспечены жильем, а работа будет интересной». Единственное, что нам надо было сделать, это поменять пятую графу в тогда ещё советском паспорте, стать узбеками. В этот же день у меня состоялся взрослый разговор с отцом, который полностью одобрил моё желание поискать любую возможность вернуться в Казахстан.

В Алма-Ате я стал искать учреждения, где были бы востребованы мои знания. Но институтов и школ с китайским языком в городе и стране не было вообще. Помню встречу с Виктором Тё в молодом КРАМДС банке, где меня приняли очень дружелюбно, сказав, что китаист им нужен и предложили стать акционером. Осталось только внести нужную сумму, которой у меня не было. Где-то в размере стоимости новой «Волги». Безуспешно пытался попасть на прием к Олжасу Сулейменову – лидеру движения «Невада-Семипалатинск», но его часто не было в городе. Мне посоветовали записаться на приём к Мурату Мухтаровичу Ауэзову, сказав, что он тоже китаист. Председатель Комитета по международным и межпарламентским связям Верховного Совета Казахской ССР меня принял. Мы хорошо и душевно поговорили, и Мурат Мухтарович пожелал мне хорошей учёбы и посоветовал обратиться вновь после завершения учёбы и получения диплома. 

Я вернулся в Ташкент. А через месяц к нам на кафедру китайского языка приехал начальник отдела кадров Алма-Атинского отделения Алма-Атинской железной дороги Марат Байжанов. Он сказал, что станция «Дружба» начинает свою деятельность и нужны переводчики со знанием китайского языка. Руководство университета дало добро. И я решил – надо ехать!

А отец сказал: «Одного я тебя не пущу. Для начала ты должен жениться». Когда где-то там наверху пазлы складываются в красивую картину, то и на земле всё точно так же: девушка, которую я знал уже три года, дала согласие стать моей супругой.

21 декабря 1990 года сыграли свадьбу, и мы с женой тут же уехали на станцию «Дружба», где я проработал до лета 1992 года – очень знаменательного для нас с женой года: мы получили дипломы, а 28 мая появился на свет наш первенец. С этим багажом – свидетельством о браке, свидетельством о рождении сына и двумя дипломами – я опять поехал к Мурату Мухтаровичу. В ответ Мурат Мухтарович даёт мне газету с Указом Президента о назначении его Чрезвычайным и Полномочным послом Казахстана в Китае. Я до сих пор помню его с хитринкой взгляд из-под очков и вопрос: «Поедете со мной?».

И вот я прохожу ускоренную стажировку, и уже в ноябре мы летим в Пекин вручать верительные грамоты. В посольстве я проработал 8 лет.

Китай один из первых заключил дипломатические отношения с Казахстаном, один из первых прислал сюда своего посла г-на Чжан Дэгуана. С точки зрения геополитики Казахстан имеет немаловажное значение для Китая. У нас довольно протяжённая общая граница, непосредственное соприкосновение с СУАР, казахи, проживающие в Китае, а также уйгуры, проживающие в Казахстане… На заре этих отношений не было никаких достижений в нефтяной сфере, ничего не было. Была лишь зона рубля, стагнация экономики и зависимость от Москвы.

В то время ещё ничего не было ясно о недвижимости, об активах Советского Союза за рубежом. Посольство Советского Союза в Пекине было одним из самых больших. На его территории расположены церковь, парк, школа, жилой комплекс. Автоматически все это стало собственностью новых независимых республик, но правопреемницей была Россия, которая унаследовала и всё остальное – долги и проблемы. В декабре 1992 года в Пекин с официальным визитом приезжал президент РФ Борис Ельцин. После его визита посол России Игорь Рогачев озвучил Мурату Мухтаровичу позицию Ельцина о зарубежных землях и недвижимости – «Ни пяди! Только денежное возмещение». Мурат Мухтарович пожал руку Игорю Алексеевичу, поблагодарил его и мы ушли. Отказались даже от выделенной машины.
После этой встречи мы обратились в Центральный офис дипломатического сервиса с просьбой выделить нам площадь под диппредставительство. Для нас в дипломатическом городке нашли помещение на 13-м этаже, где мы могли на первых порах открыть первое посольство РК в КНР. В этом же здании были расположены посольства небольших государств и стран Африки. Нас было всего три человека – посол, я и Владимир Овчаров – референт по хозяйственным вопросам. Первое время мы передвигались на такси. Жили в выделенном под посольство помещении.

– Приятные воспоминания. Похоже на истории с переездом в Астану.

– Да. В то время, когда мы с Владимиром занимались обустройством посольства, на звонки отвечал сам посол. У нас была одна электрическая печатная машинка, на которой менялись шрифты. В первое время писали все письма на английском языке. Были моменты, когда Мурат Мухтарович сам сидел за машинкой и печатал письма.

Первыми, кто узнал об открытии нашего посольства, были китайские казахи. Они представляли Институт иностранных языков, Институт национальной культуры и литературы, различные журналы. Эти люди были переполнены гордостью за Казахстан и стали приходить и общаться с послом. Они сохранили родной язык и традиции. В их речи, может, и есть китаизмы, но это совершенно не портит язык.

Поскольку мы были первыми, мы не ощущали прессинга. Все встречи проходили на должном уровне. В этот период своей работы я перевидал много китайских руководителей из различных министерств и ведомств, Всекитайского Собрания Народных Представителей. Все вопросы, которые ставились на обсуждение, решались как минимум на уровне заместителя министра. Были и забавные моменты. Нас как-то не пускали в МИД, потому что мы подъехали на дешевом такси желтого цвета. Пока не пришел дипломат из службы протокола и не сопроводил нас. Когда мы, наконец, приобрели автомобиль и установили на нем флаг Казахстана, те же солдаты с центрального входа приветствовали посла, вытянувшись в струну и отдавая честь!

Одна из самых важных вех в истории казахстанско-китайских отношений – это переговоры по демаркации границы и подписание Соглашения о государственной границе от 26 апреля 1994 года. Стороны переговоров встречались 2 раза в год, осенью и весной. Теперь граница между нашими государствами чётко очерчена. Были интересные моменты во время этих переговоров. Как-то раз члены нашей делегации между собой переговаривались на родном языке.

Глава китайской делегации шёпотом спросил своего переводчика: «О чём они говорят?». Тот: «Я не понимаю. Они говорят на казахском языке». На следующее утро за столом переговоров сидели два казаха из СУАР. Они встали и по-казахски представились: «Мы лейтенанты НОАК. Зовут нас так то. Мы переводчики».

– Быстро китайцы сориентировались!

– Да, реакция была молниеносной. У китайцев очень сильная переводческая школа. В свое время Токаев хотел такую школу создать в МИДе.

– Насколько переводчик может не только разрядить, но и создать определенную атмосферу во время переговоров? Повлиять на успех?

– Переводчик не влияет на процесс. Переводчик невидим. И в переговорах самое главное, чтобы твое присутствие не было заметно. В переводе не должно быть никакой отсебятины. 
Когда в 1996 году в Москве была первая встреча Шанхайской организации сотрудничества, меня вызвали в качестве переводчика для президента. В самолёте Нуртай Абыкаев вручил мне речь президента: «Работайте». На следующее утро в Кремлевском дворце собрались все пять президентов – Ельцин, Назарбаев, Цзян Цзэминь, Акаев и Рахмонов. Когда подошла очередь, Нурсултан Абишевич отложил в сторону папку со своей речью. Это был единственный президент, выступавший «без бумажки». Все остальные читали свои выступления с листа. Речи российского, таджикского, кыргызского президентов переводил Кирилл Барский, помощник посла Рогачёва. Ему эти речи были высланы заранее. Речь Нурсултана Абишевича переводил я. Кирилл дал мне совет – закрой глаза, слушай и спокойно переводи.

Помню, работал с премьер-министром Нурланом Балгимбаевым во время его официального визита в Китай. Он умел очень ёмко и доходчиво излагать свои мысли. Это было на встречах с премьер-министром Китая и с председателем КНР.

– А как с вашей деятельностью связаны фестивали еды? Недавно вы проводили фестиваль мант…

– Мы с друзьями уже более 6-ти лет проводим различные мероприятия. Это фестиваль кухни народа Казахстана «Той-Казан». Есть движение «Alma-Qala», когда мы каждую весну сажаем деревья. Первое время искали по городу пустые участки и сажали деревья там. У нас есть друзья, которые занимаются питомниками, они нам выделяли саженцы. Есть бизнесмены, которые давали деньги на приобретение саженцев. В прошлом году мы плотно работали с акиматом Жетысуйского района. Они предоставляли участки под посадки и обеспечили полив и уход за деревьями.

– Это все для души, а основная деятельность сегодня с чем связана?

– Я даю частные уроки китайского языка. Второй рабочий язык у меня английский. Основная деятельность сегодня – развитие бизнеса, поиск новых направлений.

– Вам в прошлом году исполнилось 50 лет. Как себя ощущаете?

– У меня родители живут недалеко от города, в селе Маловодное, так что я себя не ощущаю взрослым. Для них я до сих пор мальчик. Я приезжаю к ним, папа меня отправляет работать в сад, а мама жалеет, зовет чай пить.

Я никогда не был один, и это тоже фактор, который не позволяет себя чувствовать взрослым. Мы с женой с первого дня не расстаемся, всё время вместе. Она была со мной на станции «Дружба», в Пекине, была со мной на проекте в Урумчи, где у нас родилась дочь, которой сегодня уже 13 лет.

– Мансур, в вас сидит три ментальности – казахская, узбекская и китайская. Что в вас есть от каждой культуры?

– В Узбекистане традиционно существует уважение к старшим, даже если он старше тебя на один час. Уже отношение – ака. Сiз – Вы. Узбекским девушкам не режет слух слово «Опа», а парням – «Ака». У узбеков другая культура, жена обращается к мужу на «Вы», даже к детям на «Вы», и дети с родителями на «Вы». Моя восточность еще и в том, что лучше выслушать, чем спорить. Узбеки говорят: «Иссик сомсани есанг, тiл кюядi», то есть, «Горячая самса обжигает язык». То есть, надо иметь выдержку. Сабыр…

Недавно о семи гранях нашей степи говорил президент. Наверно, ему надо было чуть раньше с этим выйти. Поднимать культуру наших предков, вспоминать наших батыров. Это то, что течёт в моих жилах. Нить, которая не прерывалась. Мои предки лежат в Шиелi и я плоть от плоти их потомок. Вот эта широта души, незлопамятность, гостеприимство, уважение к матери, женщине – это все от моих предков. Наши предки ставили женщину на ступеньку выше себя.

Что касается китайского. Когда я учился в Китае, я принимал их такими, какие они есть, со всеми их недостатками. Они были в душу родными.

– Мансур, что такое счастье для вас?

Счастье – просыпаться здоровым, знать, что твои близкие тоже здоровы, они есть. 

Счастье дышать с друзьями одним воздухом, жить в одном городе. Счастье ощущать себя полноценным мужчиной. Быть самим собой. Мама после аварии лишилась ноги, она колясочник, но она не сломалась, она продолжает обучать детей. Счастье, что она есть. Глядя на неё, как она воспринимает невзгоды и любит жизнь, невольно начинаешь ценить своё счастье!

Ботагоз Сейдахметова