Накануне в Астане, в рамках прошедшей Пленарной Сессии Совета Иностранных Инвесторов  при Президенте РК, состоялась встреча Министра Здравоохранения РК Акмарал Альназаровой с Ежи Стараком, Председателем Наблюдательного Совета Polpharma Group, которая с 2011 года реализует масштабный инвестиционный проект на производственной площадке SANTO (АО «Химфарм») в Шымкенте. На встрече обсуждали стратегическую роль отечественной фармацевтической индустрии в обеспечении пациентов Казахстана жизненно важными лекарственными препаратами.

В Шымкенте для делегации  была проведена ознакомительная экскурсия по заводу, во время которой они посетили цех по производству стерильных инъекционных форм. Представители компании SANTO в лице директора завода Рустама Байгарина и Директора по работе с государственными органами и госпитальному бизнесу Айгуль Исеновой рассказали партнерам о ходе реализации инвестиционного проекта, процессе локализации жизненно важных лекарственных средств и о планах компании по получению сертификата GMP Европейского Союза для расширения экспорта.

«Компания SANTO успешно развивает свою инвестиционную программу и научно-исследовательский потенциал, чтобы обеспечить казахстанцев безопасными и эффективными лекарствами. Мы обеспечиваем национальную лекарственную безопасность, что является особенно важным в условиях угрозы новых пандемий и глобальных геополитических вызовов. Мы готовы и дальше стоять на страже здоровья населения Казахстана как надежные партнеры Министерства Здравоохранения РК. Мы уверены, что наше сотрудничество будет плодотворным», – сказал Рустам Байгарин, директор завода SANTO.

Шымкентский филиал кондитерской фабрики “Рахат” расширил ассортимент продукции. Теперь к традиционному печенью “Яблоко” и “Зоопарк”, ирискам и конфетам добавилось три вида мармелада.   

Проект осуществлен в рамках Меморандума о сотрудничестве, подписанного между акиматом г. Шымкент и ТОО “Рахат-Шымкент” в апреле 2019 года.

Благодаря запуску новой линии на фабрике появилось 80 новых рабочих мест 

Всего же коллектив предприятия насчитывает 800 человек.

Продукция фабрики уже экспортируется в 12 стран. Прежде всего это наши соседи по региону, а также Россия, Украина, Грузия, Азербайджан, Германия и Монголия.

От сладкого до табака и обратно

Шымкентская кондитерская фабрика была создана в 1988 году. И надо сказать, что ее локация очень грамотна. С одной стороны окна предприятия смотрят на трассу Алматы – Шымкент. С другой – буквально на территорию заходит железнодорожная ветка. Такая логистика обеспечивает идеальную транспортировку продукции и сырья.

В 1993 году в эксплуатацию была введена современная по тем меркам кондитерская фабрика с проектной мощностью до 30 тыс. тонн изделий. Но уже через год 90% госпакета Чимкентской фабрики выкупила американская RJR Nabisco.

Американцы отработали всего пять лет, когда предприятие под свои нужды решили выкупить табачники – японская компания Japan Tobacco International (JTI). Она продержалась довольно долго, до 2012 года. Но оказалось, что наш табак не того качества.

В 2012 году производственный комплекс в 60 тыс. кв. м у JTI выкупило АО “Рахат”. Здесь разместились 14 современных производственных линий по выпуску кондитерских изделий

Похоже, с этого момента жизнь шымкентской кондитерской фабрики вновь вошла в свое русло. Счастливое и успешное.

А 22 октября 2015 года были введены в эксплуатацию две новые линии – производство печенья и вафель общей производительностью 9 тыс. тонн в год.

Корейцы – основные инвесторы

Директор фабрики в Шымкенте Жулдыз Рахипбекова говорит, что основным акционером АО “Рахат” выступает корейская компания LOTTE Confectionery. Акционеры не вмешиваются в технологический процесс и не пытаются диктовать свои условия. В запуск мармеладной линии они вошли финансами. Все остальное – дизайн коробок, рецептура мармелада, изучение рынка – делали собственно сами рахатовцы на головном предприятии в Алматы.

Первый выпуск кондитерской продукции в Шымкенте был осуществлен в июне 2001 года. Сегодня предприятие работает практически с максимальной загрузкой. Но потенциал есть. По некоторым планам, часть производства из алматинского “Рахата” переведут в шымкентский филиал.

Надо сказать, что за последние пять лет объемы производства выросли до 24,0 тыс. тонн в год. Сегодня фабрика в Шымкенте выпускает 6 видов продукции с более чем 30 наименованиями. По итогам 2019 года выпущено более 20 тыс. тонн продукции.

Вкусно и разнообразно

Ассортимент вкусный и разнообразный. На бисквитных линиях производят сахарное и затяжное печенье, крекеры, вафли, вафельные трубочки. На сахаристых линиях делается карамель и зефир.

Все это удалось попробовать нашей группе журналистов. Так что заявляю авторитетно – все очень вкусно! А еще красиво упаковано и стоит совсем недорого.

Заместитель акима г. Шымкент Максут Исахов на встрече с журналистами из Алматы и Шымкента сообщил, что со стороны государства была оказана поддержка в размере 90 млн тенге субсидированных кредитных ставок

“Сладкая продукция казахстанского бренда, думаю, внесет свой вклад в повышение национального имиджа страны перед туристами, которые посещают культурную столицу СНГ, город Шымкент. Поэтому я призываю фабрику “Рахат” расширять возможности производства, привлекать инвестиции в город и открывать новые рабочие места”, – сказал он.

Здоровое питание

Почему мармелад? Как сказал председатель правления АО “Рахат” Константин Федорец, мармелад – это здоровое питание, правильная сладость. Сам он человек спортивный, ведет здоровый образ жизни, так что знает, о чем говорит.

“Покупательский спрос на сегмент мармеладной продукции демонстрирует стабильный рост как на внутреннем, так и на внешнем рынках в связи с тенденцией перехода на здоровые кондитерские изделия с меньшим содержанием сахара. А к таким относится и мармелад.

Ввод в действие производственной линии в Шымкенте стал для АО “Рахат” стратегическим шагом.

В планах значительно расширить ассортимент. Уже сегодня налажена отливка новых сортов мармелада на основе передовых технологий и натурального сырья – агар-агара, пектина и желатина”.

Кстати, о сырье

Директор фабрики Жулдыз Рахипбекова сообщила, что все сырье закупается за границей. Все, кроме муки. Мука наша, казахстанская. Сахар – из России, казахстанские производители не в состоянии обеспечить необходимые объемы.

– Потребность в сахаре очень высокая. Чтобы производство не остановилось, мы вынуждены закупать его в России. Кроме того, в Казахстане нет своего агар-агара и пектина. Казахстан выпускает в основном яблочное пюре. Агар и пектин – из Италии. У нас пока подобного сырья, да еще и высокого качества, нет.⠀

Асхат Ахмедьяров родом из Уральска, как художник сформировался в Шымкенте. На юге сделал свой первый и скандальный перформанс, который взорвал сонное патриархальное общество и разделил его на два лагеря.

Каждая новая эпоха его жизни, по признанию Асхата, сопровождается огнем. Он в буквальном смысле сжигает все мосты за собой – картины, в которых он разочаровался, вещи, которые ему показались уже отжившими свой век. В Астану он переехал в 2002 году в возрасте 40 лет, и начал новую страницу своей жизни.

Бабушка Умит

Мои первые воспоминания связаны больше с моей бабушкой Умит, чем с родителями.

Она была байбише у моего дедушки Ахмедияра, любила поездки по знакомым и родственникам, разбросанным по разным селам, кыстау и жайляу Акжаикского района. Именно бабушка Умит открывала мне географию, людей, и уклад жизни почти кочевый, и очень натуральный.

В детстве меня впечатлили узоры на бабушкином ковре. Он сохранился, и находится сегодня в доме младшего брата в Уральске. Килем был ручной работы, очень дорогой – как если бы сегодня в вашем доме висела небольшая графика Кандинского или картина казахской живописи 1960-х годов.

Я рассматривал таинственные чередующиеся символы на ковре, отдаленно напоминавшие животных, птиц и растения. Магия этих безмолвных существ и знаков завораживала, питая моё воображение, и кажется с того времени я впервые начал рисовать.

Бабушка любила общаться с птицами. В то время я не осознавал, думал, что это такие ее выдумки. Но со временем понял, что это связано с шаманизмом. Связь казахов с природой, с животными, со средой – это было естественно, это у нас в крови.

^{Родители: Мария Елегенова и Сайлау Ахмедьяров}

Помню, как она стирала на крыльце дома бельё и обращалась к вороне, сидевшей на ТВ-антенне соседнего дома. Бабушка спрашивала у птицы: «Как там мой Сайлау и келин, они здоровы, они устроились?». Я подсчитывал количество ответов «карр» на вопросы, и мне показалось, что их диалог был вполне осмысленным.

Степной этикет

Как-то весной приехали мы с бабушкой в какое-то хозяйство в степи. Весенний воздух с ароматом талого снега, согретый долгожданным солнцем, перемешивался с запахом животных. Я оказался на границе животного и растительного миров, где присутствие человека было незначительным. Блеяние овец было звуковым фоном перекличке пастухов и лаю собак, а трогательные голоса новорожденных ягнят контрастировали с едва слышным голосом умирающего старца. Было видно, что ему трудно дышать, но появлению гостей он был рад, подтверждением было его оживление на имена людей в беседе с моей бабушкой.

^{Асхат с братом Бауржаном и сестрой Жанар}

После рукопожатий, объятий, слюнявых поцелуев меня в щёку (это мне не очень нравилось), взрослые подолгу говорили о вещах, не имеющих прямого отношения к делу. О благополучной погоде, о подвязавшемся к нашей арбе белом щенке, о состоянии скота, и ещё ряд посторонних вопросов, скрытого смысла которых я в то время не понимал.

Спустя десятилетия я осознал, что это был такой степной этикет, это наша культура.

Я понял со временем, что такое наша номадийская культура, и европейская. Это две противоположности. Я обратил внимание на тот момент, когда я начал меняться. У бабушки я воспитывался на казахских традициях, на основе кочевой культуры. Все изменилось, когда мы переехали ближе к городу… До города мы сменили три колхоза, где жили.

Скрипка и навоз

В одном из таких сел, где 90 процентов населения были украинцы и русские, прошло мое школьное детство. Жизнь была суровая – снежная зима, жаркое лето…

Именно в то время, когда я учился в 5 классе, я увидел в музыкальном отделе магазина районного центра скрипку. Инструмент нравился мне не только звучанием, но и изяществом формы. Заявил об этом родителям. Я даже цену узнал. Но, оказалось, что 20 рублей стоил только смычок от скрипки, а скрипка выше 100 рублей. Родители посчитали, что кроме самой скрипки, надо платить за обучение, а в ауле не было музыкальной школы, и это было нереально.

Каждый раз, когда я чистил навоз в коровнике, я смотрел на стену сарая, и представлял, что там висит моя скрипка.

Я продолжал рисовать. И сегодня, спустя много лет, я понимаю, что скрипка была символом, предвещавшим мое будущее, которое будет связано с искусством.

Особых успехов в школе я не достиг, был абсолютным профаном в точных науках. Помню, как сдавал экзамен по химии директору школы. После экзамена он выставил меня перед классом, и сказал: «Ну что, Ахмедьяров, я могу дать тебе совет – бери лопату, и лови у коров помёт на колхозной ферме, это то, на что ты способен».

Это было очень обидно.

Но в тот год из нашего выпуска в институт поступили только 2 человека – это был я и мой одноклассник.

Нарымбетов и Симаков

Я поступил на художественно-графический факультет пединститута в родном городе, а мой одноклассник – в сельскохозяйственный институт в Уральске.

В моем институте у меня были более серьезные задачи, и меня спасало то, что там как-то обращали внимание на предметы искусства – живопись, рисунок, композицию. Но помимо этих предметов, нам давали то, что не имело отношения к искусству – начертательную геометрию, сопромат, технологию материалов, основы машиноведения… Меня это выводило из себя! Так что через полтора года я понял, что ошибся в выборе учебного заведения.

Я бросил институт, и сделал попытку поступить в Алма-Ате. Мама собрала деньги на самолет, и отправила меня в этот мегаполис к каким-то родственникам. В художественное училище был очень высокий конкурс – 2-3 человека на место. Надо было сдавать, помимо других предметов, историю и сочинение. Один из этих экзаменов я и завалил.

Вернулся в Уральск с твердым намерением еще раз попытаться поступить в алма-атинское училище. Но тут сестра одного из моих сокурскников, узнав о моем стремлении обязательно поступить в художественное училище, предложила познакомить меня с известным художником Молдогулом Нарымбетовым. Написала ему письмо с просьбой помочь ее «младшему брату». С этим письмом я отправился в Чимкент, где началось время знакомств со многими художниками.

Молдогул Нарымбетов сказал, что готов делиться со мной всеми знаниями, но «есть учитель круче меня». Он говорил о Виталии Симакове.

С первой попытки я не смог поступить, поэтому устроился в Чимкенте на работу. Надо было прописаться, а для этого – иметь работу. Так что устроился художником-оформителем, делал вручную все то, что сегодня набирают на компьютере и печатают на принтере. Обеспечил себе прописку в общежитии, жил недалеко от дома, где жили Нарымбетов и Симаков.

Весь год я совмещал работу с творчеством – делал наброски, композиции, писал этюды. Через год поступил в училище, причем, очень успешно – меня сразу взяли на второй курс!
Я попал в среду очень одаренных студентов, с которыми мы сняли домик с садом, огородом, баней. Это была творческая мастерская, или наша, как сегодня говорят, арт-резиденция, где прошло все время моего обучения.

Художники

У Симакова был небольшой круг любимчиков среди студентов, преданных искусству. Таких преданных людей я раньше не видел. В Уральске точно не встречал таких! Они подкупали искренностью творческого выражения, которое не зависит от академизма, от официальной программы в училище. Это был магический мир в картинах. Казалось, что плоскость холста играет условную роль, создавалось ощущение, что ты проваливаешься в четвёртое измерение картины.

Характер у этих людей был не сахар, тяжелый, с ними было сложно общаться.

^{1986 год}

До поступления я часто проходил мимо училища, и видел студентов. Среди них были яркие типажи, непохожие на обычных людей. Это были будущие гримёры, модельеры, светотехники, художники-оформители и живописцы. Многие одевались ярко и не стандартно. Они носили огромные, сшитые вручную сумки для холстов и бумаг, шляпы, свободные балахоны вместо рубашек. Все эти удивляло и притягивало. Я же был в числе тех, кто был осторожен в выборе одежды. Одевался по общепринятой моде.

Чимкент – город со стержнем

Чимкент – это круглый год деятельности, там не надо было мерзнуть.

Я долго не мог привыкнуть к климату, два года носил там шубу, по привычке. На третий год отказался от нее, в Чимкенте можно ходить в ветровке зимой.

Когда я впервые оказался в этом южном городе, увидел, что на улице продают какие-то незнакомые мне фрукты. Урюк, абрикос, виноград… Все это великолепие было по доступной цене, так что я накупил всех этих фруктов и сразу стал объедаться ими. Потом у меня были проблемы с животом… Немало проблем доставляло общение на родном языке. Мало того, что я им плохо владел, так еще и местный диалект осложнял существование. Теперь, к знакомым мне предметам и их «новым» именам надо было привыкать: аухат, леген, там, саз, картычкы (картошка), плоский (плоскогубцы), шыша (бутылка). И, конечно, прилагательное – шешен (сокращённое: мать твою), без которого не обходилось ни одно мужское предложение.

Сам город и ЮКО сильно отличались от Казахстана.

В то время первым секретарем обкома партии был Асанбай Аскаров. Это был расцвет его деятельности. После Уральска Чимкент казался другой страной. Это был очень зеленый город, с работающими фонтанами, чистый. Он и сегодня такой!

^{Работа Асхата «Әженің көзі». Куратор: Айгерим Капар}

Меня поразило его этническое многообразие, там жили казахи, узбеки, армяне, карачаевцы, турки, татары, русские, немцы, корейцы, поляки. Это был колоритный город, с развитой торговлей и пересечением культур.
В отличие от других городов, для меня Чимкент – это город с лицом, со стержнем. Он был экономически независим. В других городах в моменты каких-то кризисов тут же случался дефицит, а Чимкент был самодостаточным, он не зависел от температурных перепадов в других частях Казахстана и Союза. Там люди работают на земле.

Подпольный кружок

Ближе к концу учебы мой преподаватель Симаков разработал систему обучения, которая называлась «пространственная скульптурная композиция», и открыл подпольный кружок, чтобы давать знания.

Кстати, Симаков был учеником ученика известного русского авангардиста Павла Филонова.
Основной целью его системы было научить видеть пространство и строить грамотно композицию. Этому нигде не учили. У Симакова был целый курс, куда было непросто попасть. Он сам отбирал студентов, в которых верил. Случайные там не задерживалась. Приходили не только студенты, но и преподаватели, и студенты из других вузов. Мне повезло освоить базовые принципы изобразительной грамматики на уровне мировых стандартов.

Я тогда сильно увлекался сюрреализмом, и когда понял, с чем едят все эти кубизм, супрематизм, или, одним словом, основу мирового искусства, приходил в восторг от Макса Эрнста, Миро, Сальвадора Дали, я просто заболел этим течением.

_{Проект Асхата для ЭКСПО-2017}

Я делал что-то подобное в стиле сюрреализма. Принимал участие в выставках, когда состоял в группе шымкентских авангардистов. Но в 1996-м году, после выставки «Синий перец», наши пути начали расходиться.

Знания, полученные вне официальной программы в чимкентском художественном училище, реабилитировали перед нами западные ценности, на которые в советской системе образования были поставлены красные флажки.

^{Проект Асхата для ЭКСПО-2017}

К примеру, в уральском худграфе, если речь касалась Дали, Магритта, Дельфо, Раушанберга или Юккера, преподаватели подносили их нам как холодное буржуазное искусство, отдалённое от реальных задач здравомыслящего художника и социалистической эстетики.

Советская пропаганда могла пропустить через фильтр идеологии Рокуэла Кента, некоторые работы Пикассо, итальянского графика Ренато Гуттузо, мексиканцев Диего Ривьера, и Сейкероса. Тем не менее, железный занавес был не идеален в своей прочности, и во второй половине 1980-х годов в киосках «Союзпечати» появился немецкий журнал Bildende Kunst, проливавший свет на мировое современное искусство.

Пигмалион и Айнур

У меня уже был печальный опыт, когда моему выбору не способствовала внутренняя зрелость, а сыграли роль внешние обстоятельства. С первой женой меня познакомила мама. После 13 лет мы с ней расстались. Кажется, у меня быстрее седеют волосы, когда я вспоминаю, что пришлось пережить моим сыновьям Данияру и Улугбеку. Первый жил у меня, и в 17 лет ушёл из дома, младший жил с матерью, будучи уже в чужой семье, и сильно ощущал моё отсутствие.

Сегодня Данияр и Улугбек стали дизайнерами, и сейчас работают вместе в Астане.
Я, в свою очередь, нуждался в спутнице, которая будет формировать наш дом, будет мне женой и другом. Мне было важно, чтобы в моем доме звучала казахская речь, которую может дать детям только женщина.

У меня получилось сильно поверить в желаемый образ девушки, я искал ту, что придумал в графике. Рисунок был проникнут теплотой, а я, в депрессивных холостяцких буднях по несколько раз в день разглядывал его. И, о чудо, спустя несколько месяцев я встретил ее! Мы с Айнур Касымовой вместе с 2005 года. Когда мы познакомились, ей был 21 год, а мне 40, но это не мешало нам быть вместе.

Огонь

В Астану попал сразу после моей первой европейской выставки в Берлине по линии ЦСИ Сорос. Буквально неделю после нее был в Чимкенте, жил не дома, а в чьей-то мастерской, перебирал вещи. А после устроил огромный костер во дворе Союза Художников, сжег все, что мне мешало. Оставил только самое необходимое. Сжег куртки, пальто, не представлял, что они могут понадобиться в Астане, была иллюзия, что мне хватит ветровки.

^{Если бы боль горела…}

Огонь часто сопровождает меня, он верный индикатор моих поступков. Я еще в 1990-е годы сжег свои картины после возвращения из Чимкента из-за разочарования. Это был трудный период – на улицах былого «рая» Шымкента распоясался криминал, и я со своей первой «Евой» перебрались в уральский аул к родителям.

Для меня было ударом осознать, что я со своим сюром оказался на отшибе цивилизации и событий. Это была драма. Это было трудно пережить. И я вынес все свои картины во двор, облил бензином и сжег.

Время 

Время в Шымкенте – это облако, которое может висеть в течение дня на одном месте. Там облака не плывут, стоят на одном месте, тем самым обманывают тебя, что время не такое быстрое, можешь никуда не торопиться. Проходит пять или шесть лет, и к тебе приходит озарение, что пролетело столько времени, а ты ничего за это время не сделал! И ты еще живешь здесь, и ты еще здесь сидишь?! И это начинает убивать. Там жарко, и вдруг в один день тебя это осознание словно холодной водой окатывает.

Здесь, в Астане время летит. Такое состояние, когда смотришь на облака, которые показывают, что время скоротечно, и все надо успеть, надо угнаться… Каждый день они очень быстро проплывают над тобой. Не надо иметь часов, достаточно посмотреть на облака.

В Алматы таких наблюдений я не делал, но этот город сам по себе насыщен жизнью. Он является центром культуры, чего-то, что можно воплотить в жизнь. Алматы – центр умов и талантов. В Астане только начинает в этом плане что-то меняться.

Когда я только собирался покинуть Шымкент, знакомая баксы – шаманка расшифровала мой сон. В моем сне в Шымкенте все кардинально начинает меняться – новая брусчатка, работают болгарки, вдруг мост откуда-то появляется… Я всегда думал, что в Шымкенте никогда ничего не будет меняться, а во сне вдруг все старое стало стремительно обновляться.

Баксы мне на это ответила, мол, дело не в Шымкенте, и спросила – ты куда собрался? Я ей – наверно, в Алматы. «Не обманывай себя, сынок! Алматы состарился, тебе туда не надо, – сказала шаманка – Тебе нужно ехать в Астану, она будет строиться, расти, там будут проходить статусные мероприятия». Это был 2000-й год.

Оберег бабушки

Как во сне пролетело время, когда я с пятью тысячами тенге в надежде не знаю на что приехал в Астану. На значительное время я выпал из арт -тусовок в современном искусстве, пока обустраивал свою жизнь. Построил дом в пригороде столицы. Родились дочери Бибинур и Мадина.

На участке вокруг дома растёт степная трава, но не принимаются деревья из-за солёности почвы и отсутствия пресной воды. Как-то, переживая за увядшие помидоры в огороде, вспомнил школьный приусадебный участок в интернациональном ауле из детства, где росло всё, что ни посадишь. Приснился сон, что за моим садом ухаживают две молодые красивые женщины… Прошла неделя, и я познакомился с одной из девушек того самого «сада». Это была Дина Байтасова. В то время она в партнёрстве с Индирой Дуйсибаевой учредили арт-ассоциацию IADA в Париже, и работали над раскруткой новых имен в казахстанском современном искусстве. Дине меня порекомендовала известная художница Алмагуль Мельнибаева. Вот так с 2013 года началось мое сотрудничество с Диной.

Она выступала как куратор, и я участвовал в международной ярмарке Дубай арт-маркет, во внеконкурсной программе 56-го венецианского биеннале «Протагонисты», Арт-резиденции в Париже, и в ряде других выставок. Кроме того, Дина посодействовала моей плодотворной работе с Национальным музеем Казахстана. В 2016 году при поддержке директора Национального музея Дархана Мынбая, куратора Байтасовой и руководителя центра современного Искусства Розы Абеновой организовали мою персональную выставку «Единственное множественное». На EXPO-2017 при содействии Дины в коллекцию Национального павильона были приобретены три моих проекта.

^{Лондон. Работа Асхата «Әженің көзі»}

2017 год стал очень удачным для меня во всем: я приобрёл квартиру в новом комфортабельном доме, где появилась на свет ещё одна дочь. Моя мама дала ей имя Риза.
Индира Дуйсибаева и Алия Тизенхаусен в сентябре этого года были кураторами выставки в Лондоне «Постномадические горизонты», где на суд зрителей был представлен мой известный проект «Әженің көзі» (Оберег бабушки)

.Ботагоз Сейдахметова

Она писала на социальные темы, считает, что каких-то глобальных материалов не было. Но за серию публикаций о бездомных, у брошенных на произвол судьбы людей нашлись родственники.  Тогда один из местных редакторов назвал ее «Иисусом Христом местного разлива».

В 43 года поняла, что пришло время исполнить детскую мечту о путешествиях. Уволилась с престижного места, начала открывать мир, а главное – научилась любить и ценить себя. И даже купила себе красные туфли. В день, когда Елена решится их надеть, будет себя считать по-настоящему свободным человеком

В дошкольном детстве я, наверно, ни о чем не мечтала. 

Жила на два города: летом витаминизировалась у бабушки в Чимкенте, а потом уезжала к родителям в Красноярский край: маму после института отправили работать в СибНИИЦемент, а там она встретила отца. Папа – сибиряк, кержак, как мама говорила. Была одна страна, и сейчас, когда меня называют «уроженкой России», почему-то всегда коробит.

Мама – инженер-проектировщик, папа – горный инженер. А бабушка, которая посвящала мне все летние месяцы – педагог. В свое время очень известная личность в нашем городе: учитель, директор школы, в гороно работала, во время Великой Отечественной была секретарем Арысского райкома партии – собирала беспризорных детей по всему району, школы открывала. Бабушка Александра Георгиевна – одна из первых выпускниц Чимкентского учительского института. 

Я – поздний ребенок, мама родила меня в 32 года, папе было 37. Выросла одна – старший брат умер за 10 лет до моего рождения, у младшей сестренки была серьезная патология. Окончательно мы перебрались из Сибири в Чимкент в середине восьмидесятых. Бабушка позвала.

Родители меня не баловали и не давили любовью, удивительно, но они давали мне много свободы. В детстве папа сажал меня на самолет в Новосибирске, а бабушка встречала в Ташкенте. Перелеты в одиночестве были обычным делом. В седьмом классе я упросила родителей отправить меня к другой бабушке в Питер – поездом до Москвы, потом до Питера на электричке, а потом еще в Тосненский район на бабушкину дачу автобусом. За две недели перед восьмым классом отправилась к родственникам в Силамяэ – смотреть Финский залив. Сама, поездами.  А после восьмого класса заявила, что поеду учиться в Подмосковье. 

Папа спокойно отвечает: «Заработай на билет и поезжай, если это твое решение». Устроилась в детский сад помощником няни – мне 14 лет было, отработала лето и уехала в училище. Хотя учительница по русскому и литературе умоляла моих родителей не отпускать меня, чтобы школу не бросала. Она была первая, кто сказал: «Вашей Лене – прямой путь в журналистику! Или писателем будет!». Но папа с мамой приняли мой выбор. Через много лет мы Фаину Петровну добрым словом поминали…

Потом в институт поступила. И начались девяностые… Я бросила учебу, с четвертого курса Калининского госуниверситета ушла. Замуж вышла, дочери родились в 1991-м и 1993-м. Хотела восстановиться в вузе, супруг не разрешил. Это самое обидное для меня – когда могла, но не сделала. Пошла на поводу. Сначала у толпы таких же, как, я неучей, потом – у мужа и его родни. Но в то время нужно было просто выживать. Третий родился уже в отсутствие мужа, в 1996 году. Может, и не рискнула бы, но папа сказал: «А когда это тебя трудности останавливали?». Реальные трудности начались позже. Сейчас вспоминаю – как мы вообще продержались? Ни света, ни газа, ни отопления, дети – мал, мала, меньше. Зарплат, пенсий нет. Пошла работать дворником – там каждый день платили. По ночам рефераты писала, курсовые. Случайно попросили помочь, а потом сарафанное радио принесло заказы. Небольшие деньги, но все же.

В газету я пришла уже взрослой, в 2002 году. Мне 30 лет и трое детей. Предложили работу секретарем редакции. Зарплата позорная, но стабильная.

Писать в газету захотелось сразу же. Но боялась себя предложить. Ездила в типографию ночами, тираж печатала, развозила по точкам, деньги собирала. Это сейчас наш «Рабат» – самая крутая газета в регионе, а тогда никто ее брать не хотел. Уговаривала, убеждала людей купить, подписаться.

Так бы и осталась в отделе подписки и реализации, если бы не смена главного редактора. И я решилась. Принесла материал про историю храма в Георгиевке, селе недалеко от Шымкента. Главред спросила: у кого я статью «тиснула»? Но материал вышел. И мне стали давать задания – проверяли. Но тираж печатать и развозить никто не отменял. А люди рассказывали свои истории. Проблемами делились. Я о них писала. Так появилась в моей жизни тема социалки. 

Беда у каждого человека своя. И всем надо помочь, разобраться. Чиновников от меня уже тошнило – каждый день я обращалась за помощью. Моральной, юридической, материальной. В работу «закопалась», но спасибо моему самому крепкому тылу – родителям. Мама с папой взяли на себя все заботы о детях.

Говорят, что журналисты – циники. Это неправда. Нет циников. Показное равнодушие – броня. Все равно каждую проблему пропускаешь через себя. Журналистика научила видеть мелочи и отучила быть категоричной. Хотя и добавила жесткости. Потихоньку начала понимать, кому действительно требуется помощь, а кто пришел клянчить, потому что есть и такое кредо – ныть и просить. И эта профессия научила меня слушать.

К сорока годам я подошла с осознанием, что не хватает знаний. Катастрофически. К тому времени наша газета уже вошла в региональный холдинг «Отырар» и добавилась работа на телевидении. Сюжеты снимала новостные, вела утреннюю программу. И начала учиться. Везде рассылала резюме. Училась по интернету, брала отпуск за свой счет и ездила на тренинги, вымаливала командировки. Так попала в русскую школу Би-Би-Си. Прошла курс, по его итогам участвовала в конкурсе среди журналистов Центральной Азии, заняла второе место. Моим куратором стал один из редакторов русской службы Би-Би-Си Марк Григорян. Дружим до сих пор. Недавно была у него в гостях – после 20 лет в Англии Марк Владимирович вернулся на родину и возглавил Государственное армянское радио. 

У меня нет каких-то журналистских подвигов. Не было каких-то глобальных материалов, чтобы мир перевернулся после моей публикации. Помогла бабушке одной «стрясти» денег с соседей на ремонт общей крыши, ну дачникам дали воду, заставили признать ребенка и выбили алименты, помогли получить квартиру сироте, увеличили пенсию деду. В основном такие материалы, бытовые. Есть несколько материалов, которыми горжусь. «Сукины дети», например. Думала, уволят после такого заголовка. Потому что статья была про щенков, злых людей и равнодушных чиновников. Кто «сукины дети», предлагалось решить читателю.

Много писала и снимала про бездомных. Знакомилась с ними, пыталась понять. Не всегда получалась. Но, благодаря нескольким публикациям, у брошенных на произвол судьбы людей нашлись родственники. Меня один из наших редакторов называл «Иисусом Христом местного разлива». Вот такое признание. Также стала журналистом года ЮКО за большой авторский проект.

В сорок лет я родила дочку. К тому времени старшая замуж вышла, средняя была на выданье, сыну 14 лет исполнилось. Против брата или сестры не возражали. Так у нас в семье появилась Таис . В роддом меня отвезли прямо из студии – программу писала. Дочь родилась шестимесячной, 830 граммов. Реанимации, больницы – это все на автомате как-то прожилось.

Из декрета я вышла, едва Туське четыре месяца исполнилось, наняла няню на половину своей зарплаты. 

«Накрыло» меня, наверно, когда не стало мамы. Папа ушел несколькими годами раньше – обширный инфаркт, а мама не смогла смириться. И тоже три инфаркта подряд. Вот тут я вдруг стала взрослой. Главой семьи. Мысли, конечно, в этот период были удивительные. Не оптимистичные совершенно. Я никогда не была в отпуске. Всю жизнь зарабатывала. Бежала куда-то, стремилась, преодолевала. Стирала, готовила, делала ремонт. Дом – садик – работа – дом – школа – дом. Мои коллеги ездили за границу, отдыхали, мои путешествия остались в воспоминаниях о счастливом детстве.

Поверите? У меня в 43 года не было выходного платья! Ни одного! И туфель на шпильке. Так, барахло – лишь бы было удобно. Было четкое понимание, что теперь жизнь пошла на убыль. Хотя на работе вроде все неплохо. Мы сайт запустили, и я стала редактором. Но выше головы не прыгнешь. Я смирилась и к своему стулу в кабинете буквально приросла. Когда меняли мебель в редакции, я свой стул с боем отстояла! 

Появилось много привычек. Плохих. Я вдруг полюбила жаловаться на жизнь. Несправедливость мира по отношению ко мне зашкаливала. И подруги рядом такие же – многодетные мамашки, с сумасшедшей судьбой – по ним триллеры снимать. Жизнь навзрыд. Самокопание стало лучшим развлечением. «Доковыряла» себя до того, что поправилась на 20 килограммов! В зеркало перестала смотреться. Пришла к шефу и попросила убрать меня из эфира – в экран не помещаюсь. И даже легче стало – теперь точно жизнь прошла. Сменить работу, выдохнуть? Ни за что! Это сейчас смешно даже. А еще чуть больше года назад я именно так и думала. Хотя звали в новый проект. Работа мечты. Приглашали настойчиво. Знакомиться с новым коллективом пошла, если честно, только потому, что не смогла сказать нет. Взяла отпуск. Была уверенность, что не справлюсь. И через два дня уехала в свою первую командировку! В Челябинск. Смотрела достопримечательности, просто бесцельно гуляла, фотографировала. Размышляла. Миллионов не заработала. Машины нет. Счета в банке нет. Мужа нет. Детей нарожала. В карьере ступор. Вот она, первая половина жизни, когда ты очень зависим, постоянно оглядываешься на окружающих, хочешь, чтобы тобой гордились. А может, пора сойти с проторенного пути?

Весь мир на ладони

Вернулась из поездки и уволилась. Директор нашего холдинга Валентина Куприяновна Куликова мне тогда сказала: «Давай-ка, расправляй свои крылья!». И меня отпустило.

Отправилась в Ереван. После Армении полетела в Томск и оттуда – в Казань. На очереди – Грузия. Это и поездки по историческим местам, открытие новых туристических маршрутов, поиски изюминки в каждом городе. Невероятные гастрономические трипы. Полет за полетом. Первое время было ощущение, что все это происходит не со мной. Сказочный Пхукет… Понимание, что у меня мир на ладони, пришло после Африки.

Совершенно спонтанно взяла путевку, подхватила ребенка и улетела в Тунис. Это я-то, которая всегда экономила, которая может приготовить 32 котлеты из 500 граммов фарша?

Я не бросила профессию. Просто теперь я помогаю людям познакомиться с миром – пишу о своих путешествиях для бортовых журналов авиакомпании SCAT. Мои дети выросли, я могу доверить им младшую. И мне больше не нужно заботиться о том, как их прокормить. Мне не нужно экономить и считать. У меня есть собака – Рич появился в моей жизни как символ моей взрослости. И я купила себе вечернее платье. А потом, тихо хихикая, несколько помад невероятных цветов. И туфли! Совершенно вульгарные красные туфли на высоченном каблуке. Когда я их надену, пока не знаю. В этот день я вычеркну из списка своих сожалений еще один пунктик – несвободу.

В этом году мне исполнится 47 лет.

Ботагоз Сейдахметова