Света была очень крутой журналисткой, но в 1999 году она переехала с маленьким сыном в Германию. В новой стране не забывала о своей любимой профессии, стала еще и писателем. Произведения Светы публикуются в Казахстане, Германии, России, Канаде, Украине.

Сегодня Света работает в одном из немецких хосписов (три года училась на медсестру), и это изменило ее отношение к жизни и смерти… Впрочем, для писателя любой опыт – это драгоценный вклад в его творчество. В новой стране Светлана издала четыре сборника своих рассказов, пишет в русскоязычные издания, занимается фотографией, живописью, изучает косметологию, ароматерапию. Много путешествует, и не только по Европе.
Я часто задаю Свете вопрос, мол, когда ты все успеваешь, особенно после тяжелой смены в хосписе?

Судите сами. В 2005 году вышел первый сборник рассказов Светланы на русском языке: «Страна заходящего солнца». В 2008 году – сборник рассказов на немецком языке:

«Goodbye America», а также на русском: «Прощай, Гертруда». В 2014 году – «Я буду помнить вкус мёда». Светлана Фельде издает литературный альманах «Пилигрим», она редактор интернет-журнала «Свиток», лауреат премии Союза журналистов Казахстана, обладатель Гран-при в номинации «Проза» международного литературного фестиваля в Греции в 2007 году, лауреат премии литературного журнала «Сура» в номинации «Проза» в Пензе, 2011 год. В том же 2011 году в Москве в рамках Национальной премии «Золотое перо Руси» Светлана была награждена премией имени Чехова «За вклад в русскую литературу». В 2012 году в Германии получила диплом председателя жюри литературного конкурса.

Сегодня она готовит к изданию новую книгу «Каждый Божий день», одна часть книги состоит из историй бывших пациентов хосписа. 
 «О чем моя будущая книга? Да о том, что волнует всех нас вне зависимости от географии и цвета кожи. Эти вопросы вечные – любовь, ненависть, жизнь, смерть, счастье», – говорит мне Света.

Так когда она все успевает? Светлана говорит, что все это ее немецкая способность четко планировать и выполнять все дела, несмотря на здоровье, погоду и настроение, и благодарит родителей и бабушек, которые ей передали все самое лучшее – характер и чувство прекрасного.

– Каким было твое детство?

– У меня было счастливое детство. Тогда я этого, думаю, не понимала. У нас был большой просторный дом с яблоневым садом и огромной библиотекой. Сколько помню себя, всегда читала, в ущерб другим школьным наукам.

Благодаря родителям я побывала почти во всех республиках Советского Союза. Жаль, конечно, что воспоминания об этом отрывочные и не очень четкие, видимо, как все дети, я была сосредоточена на каких-нибудь подростковых проблемах, которые тогда казались мировыми.

Да, у меня было счастливое детство. Иногда даже каких-то конкретных воспоминаний нет, но есть общее ощущение стабильности, защищенности, любви вокруг меня. Родители и бабушки оставили мне богатое наследство. Папа – оптимизм. Мама – любовь к литературе. Одна бабушка – любовь к порядку и самодисциплину. Другая – любовь к природе и красоте. Обществом мамы я наслаждаюсь и по сей день. Чем старше, тем более ценным становится то, что впереди тебя еще есть люди. Постепенно они уходят, и когда-то первым станешь ты. Впереди меня мама, человек, который может поговорить со мной о моем детстве…

– Кто, кроме родителей, повлиял на тебя?

– Огромную роль в моем, как говорится, становлении, кроме семьи, сыграли друг нашей семьи Борис Яковлевич Гришечкин и журналист Сергей Иванович Двойнин. 
Один привил мне любовь к литературе, а другой сыграл огромную роль в моем становлении как журналиста.

Я, как и мечтала с 11 лет, поступила в университет на факультет журналистики. Нашему курсу повезло с преподавателями – интеллигентные образованные люди. Мне повезло с однокурсниками. Многие из них были детьми известных в Казахстане людей. И, следовательно, более уверенными в себе, чем девочка из провинциального городка. Они, сами того не зная, преподали мне первые уроки того, как нужно относиться к себе и своим талантам.

Повезло мне и в молодости. В ней было все, что полагается – любовь, сложившаяся карьера, интересные поездки, и работа в добротных профессиональных изданиях, рождение сына. Неудачи и сложности, конечно, тоже случались. Но без них я не научилась бы важным вещам – например, пониманию того, что в нашей жизни ничего, буквально ничего, не бывает случайным. Все в ней происходящее – непременно урок.

– Значит, ты всегда мечтала о журналистике?

– Вообще-то я мечтала стать археологом. Мечта эта началась с… нашей дачи в Иссыке. Там же множество сакских курганов. Кажется, в первом классе я решила, что заниматься раскопками – очень увлекательное занятие. Перечитала всю имеющуюся дома и в библиотеке литературу об археологии.

Мама убеждала меня, мол, не женская это профессия. И уговаривала стать журналистом. Дескать, ты хорошо сочинения пишешь, у тебя наверняка получится. Ну, я и отправилась в газету «Путь Ильича», где мне дали задание написать материал про человека с какой-то фабрики, который на Первое мая удостоился чести нести Красное знамя. Понятия не имею, как меня пустили на фабрику, и представляю, как смешно было этому человеку отвечать на вопросы пигалицы с бантами. Жаль, что не сохранился в моем архиве этот материал, он наверняка был шедевральным, как и его название: «Знаменосец».

В КазГУ перед подачей документов меня привез папа. Мы прошли по коридору, на стенах висели стенгазеты, в аудиториях сидели студенты. Прекрасный, умный, волшебный мир. Куда мне до него! Пока мы возвращались домой, я плакала и говорила, что не смогу поступить, куда мне до таких вершин. Но папа был непреклонен: сдаем документы. Не смей думать, что ты чего-то не достойна. Ты все сможешь…

Я действительно все смогла, папа! 

Все, что мне не раз неожиданно и временами коварно преподносила жизнь.

– «Новое поколение» и старая журналистика…

– Я работала в «Вечерней Алма-Ате», «Деловой неделе», немецкой газете DAZ.

Но «Новое поколение» стало единственным и неповторимым для меня. Мне нравилось все. Коллектив, атмосфера, редактор. Многие вещи в газете еще были «не обкатаны», коллектив искал себя. Мы почти все были очень молоды – около тридцати лет. Дерзкие, полные идей, авантюризма, здоровых амбиций, искали интересные темы, и журналистика была нашей большой любовью. Это была другая журналистика. И мне все равно, что это звучит по-стариковски.

_{Редакция «НП»}

Мы не были мультижурналистами, которые умеют за пять минут сварганить сюжет для Инстаграма. Я журналист, который умеет владеть пером, и считаю это огромным достоинством. Все мои тогдашние коллеги умеют писать. Со слова все началось, и я – преданный его слуга. Моя мама – преподаватель русского языка и литературы, так что я выросла на творчестве Пушкина, Бунина, Чехова. Поэтому для меня качественная журналистка – это, в первую очередь, владение словом.

Мы, и я не стесняюсь это сказать, были отличными профессионалами. Андрей Губенко, Ирина Пильгук, Олег Червинский, Сергей Волков, Марат Асипов, Талгат Галимов… Замечательное, очень творческое и очень насыщенное время. Это был самый счастливый период в моей журналистской карьере.

_{С Ирой Пильгук}

– Что такое эмиграция?

– Любая эмиграция – это реинкарнация. Ибо ты покидаешь жизнь, в которой, например, ты был журналистом и отправляешься в мир иной, чтобы вновь родиться в образе медсестры. До реинкарнации я вообще ничем, кроме журналистики, не интересовалась, и даже представить не могла, что буду работать в хосписе. Не могла представить, что начну писать рассказы. Хотя какие-то попытки были еще на заре туманной юности. Кстати, сейчас я хорошо понимаю смысл выражения «туманная юность». Ничего толком не понять – ни в чувствах, ни в собственных поступках, ни в жизни. Все размыто. Никаких четких очертаний. Но в этом прелесть.

Так и мои первые рассказы – я не знала, что хочу сказать, не понимала толком, о чем стоит писать, а о чем не стоит. 

Сегодня, после четырех сборников, я более-менее понимаю, о чем хочется и стоит говорить.

– О работе в хосписе говорить непросто?

– О работе в хосписе рассказать невозможно. Я предпочитаю об этом молчать. Ибо все рассказы для людей, которые никогда там не работали – абстрактны. Есть вещи, которые можно понять, только если ты сам через них прошел. Мои друзья знают, что это тяжелая физическая и эмоциональная работа.

Но это тоже абстрактно, согласись. Поэтому рассказать об этом не смогу. Скажу одно – работа эта не только возможность заработать, но и новый жизненный опыт, который кардинально изменил меня.

Как и жизнь в этой стране. Я считаю, что основой немецкой ментальности является личный оптимизм и деятельная христианская любовь к ближнему, культивируемая в этом обществе.

– Как менялось твое отношение к жизни и смерти?

– Когда твоя работа связана с тем, что люди умирают, ты очень быстро понимаешь, на что не стоит тратить время, что жизнь – это действительно редкий подарок, и еще понимаешь – нельзя ничего откладывать на потом. Месяцами делать ремонт, годами собираться заняться спортом и личным развитием. Все нужно делать сейчас. Сразу.
Я считаю себя носителем уникального опыта – прекрасно владею двумя кардинально противоположными профессиями.

Раньше переезд в эту страну был для меня трагедией. А сегодня понимаю, что это на самом деле царский подарок. Не значит, что легкий, но, безусловно, царский.

– Мой любимый вопрос – ощущаешь ли ты дискриминацию по возрастному признаку?

– В Германии нет такой дискриминации, особенно с учетом того, что здесь ежегодно увеличивают пенсионный возраст. Правительство заинтересовано, чтобы граждане как можно дольше работали и платили налоги, потому что население стареет, и эту ситуацию не спасает даже огромный приток мигрантов. Эти новые граждане пока еще интегрируются в Германии, и в массе своей не работают, никакой помощи государству в контексте налогов не оказывают. А налоги – это пенсии, пособия и прочее. 

Например, я выйду на пенсию в 67 лет. Есть люди, которые сохраняют в этом возрасте бодрость и подыскивают небольшие подработки, в Германии это называется «миниработа». Человек может зарабатывать в месяц 450 евро, и эти деньги не облагаются налогом.

Другое дело, что как и везде, после 40 лет твои шансы на рынке труда значительно уменьшаются. Но! Только в том случае, если ты сидишь дома, и не работаешь. Вот мне за 50 лет. Этот возраст считается очень продуктивным и многие работодатели предпочитают таких сотрудников. Потому что у них есть опыт, они более спокойные, ответственные, детей рожать не будут, не зависают в дискотеках и не приходят с похмелья.

– Какие прелести возраста ты ощущаешь? Что ты поняла о себе?

– Раньше меня волновало, что обо мне думают люди. Теперь мне это почти не важно, потому что люди почти всегда думают о тебе то, что тебе не понравится. Мне жаль, что в 30 лет я не понимала отношения к себе, и того, что оно определяет всю твою жизнь: счастье, успех, достижения, эмоции, то, как ты живешь каждый день! Я считаю, что я не смогла себя во многом реализовать именно потому, что не верила в себя. Стараюсь наверстать.

Чем я отличаюсь от себя юной? Тем, что теперь я даю себе шанс. Раньше строила воздушные замки, а сегодня я определилась с приоритетами и ставлю себе конкретные цели. Цели обыкновенные – здоровье, получение новых знаний и возможность путешествовать.

Я считаю, что хорошее отношение к себе – это ответственность за себя и за свою жизнь. Если мне надо что-то изменить, я не жду никакого чуда, просто беру все на себя.

Цитаты из рассказов Светы Фельде

Допив чай, старик задумчиво шевелит губами, улыбается, отворачивает клеенку, под ней наполовину исписанная тетрадь. В ней стихи – о любви, жизни и смерти. Его стихи. Он читает их мне. Я ждала редакционного водителя у дороги. Матвей пошел меня проводить. На прощание протянул тетрадь: держи, тебе понравилось, я видел, пусть у тебя, а то помру, кому нужна… Тетрадь я забыла в поезде.

Девочка примостилась на диване. На столе в большой бутылке домашнее вино, в той, что поменьше – самогонка. Огурцы, грибочки, картошка с укропом, жареная курица, ветчина. Кот вьется рядом. Не хамит, но напоминает о своем существовании и законной доле. Он вообще-то гордый, но как устоять перед запахом ветчины и курицы? 

Сквозь окно сияет месяц, на крыше сарая поблескивает иней. Девочка слышит напевный, счастливый голос хозяйки. И голос отца: «Ну, давайте выпьем за любовь!». Какая еще такая любовь у стариков, недоумевает девочка, засыпая. 

Утром – сушки, варенье, хозяин дома греет руки, держа в руках прозрачный стакан. Темные чаинки кружатся в золотистой воде. Хозяйка дома улыбается, глядя на его сильные крестьянские руки. Девочке с отцом пора возвращаться в город. Родственники провожают гостей. Под занавес – разноцветный восход. 

Кому нужны фотографии постороннего человека? И главное – кто и когда? Воровство в доме престарелых в принципе исключено. Тактичный профессор насчет невероятности краж промолчал, имея в виду исчезнувшее с безымянного пальца старухи тоненькое серебряное колечко, а вот недоумение по поводу, кто МОГ позаритЬся на фотографии, разделил с медсестрами целиком и полностью. Это ж чужие воспоминания, кому они нужны? Они действительно никому не нужны. Поэтому старуха забрала их с собой. 

Все городские газеты писали потом об этой свадьбе: «Почти двухметровая невеста наверняка станет носить будущего мужа на руках…». Бывало, кстати, и носила. На работу – если снега по колено наметало. Ее, конечно, колено. Ну, не совсем на руках, а на закорках. И на смешки, и на анекдоты типа «женился лилипут на великанше» просто не обращала внимания. Точнее сказать – не слышала. Ну не слышала – и все. К другим вещам прислушивалась. К каким? А вот это уже ее и мужа дело. В общем, сияла и светилась. Глядя на нее, легко верилось в одну старую примету – если дотронуться до маленького человека, станешь счастливым. А детей у них родилось четверо. И все они теперь – в цирке. Акробат, жонглер, дрессировщик, конферансье. И если папа приходил на представление один, то никто не верил, что эти двухметровые парни – его сыновья. Но люди вообще во многие вещи не верят. А они все равно случаются. 

Я лежу на песке у моря и страдаю, что не могу войти в него – штормит сильно. Очень сильно. Я лежу. Я – тут. А восемнадцатилетний мальчик Фабиан, с которым никак не могли проститься родители, у которого неизвестно откуда взялся рак мозга год назад всего, где он сейчас, этот мальчик Фабиан? Когда я увезла его от папы-мамы, прикрыв лицо белой простыней, мне хотелось этого не делать. Мне хотелось, чтобы всего этого не было, чтобы папа и мама увидели, как он получает диплом, женится, рожает детей… Мне повезло больше Фабиана. У меня много чего в прошлом. И еще (надеюсь) много чего в будущем. У него – ни того, ни другого. Жизнь коротка и прекрасна. Прекрасна и коротка. Прекрасна. Коротка. Всегда. 

Моя бабушка, плохо говорившая по-русски, еще хуже писавшая и вообще не очень грамотная женщина, как-то сказала мне: «Жизнь красивый, хоть и трудный. Смотри вокруг, смотри на цветы, звезды, лес. Потом станешь взрослый, и все время не будет времени…». Куда это оно денется, – не понимала я тогда. – Вон его сколько, времени! Помню последнее лето, которое мы провели с Сережей в деревне у родителей моего отца. Недалеко от дома – небольшой луг. Трава почти по пояс, ногам босым весело и щекотно, кругом красота, солнце светит, небо голубое, и живу я в самой лучшей и справедливой стране, которая называется Советский Cоюз. Нет больше той маленькой девочки, и нет больше той самой лучшей страны. И времени действительно нет.

Ботагоз Сейдахметова

Дастан Кадыржанов по образованию – востоковед, иранист.  Закончил Институт стран Азии и Африки при МГУ в Москве. После Москвы, в первые годы независимости, попал на работу в молодой МИД в качестве 3-го секретаря Консульского управления в Алма-Ате. Позже, в замечательную эпоху 1990-х годов он с друзьями основал телекомпанию ДАЛА-ТВ, производственную студию, которая очень быстро достигла успеха.

 – Дастан,  я могу представить, как востоковед связан с дипломатией и политикой, но как телевидение в вашей жизни появилось?

– Телевидение всегда связано с политикой. Именно интерес к политике и привел меня туда.

Еще в институте я написал дипломную работу на тему  типологизации бюрократических режимов истории – от древних царств до современных тоталитарных государств. В ней особые главы посвящались революциям и установлению тоталитарных режимов в Германии и СССР, а также связь этих явлений с Иранской революцией 1979 года.  Впоследствии это сформировало мое понимание того, какие события могут последовать в любой стране, в которой происходит и завершается процесс первоначального накопления капитала. А это напрямую касалось и касается и нашей страны.

Политика интересная вещь, но ДАЛА-ТВ пошла больше по творческому пути. Хотя в какой-то момент мы освоили консалтинг в области телевизионного менеджмента. Нашим первым опытом было консультирование агентства «Хабар», которое на тот момент было просто службой новостей в Республиканской корпорации телевидения и радио Казахстана. В какой-то мере мне это открыло дорогу в управленческие структуры отечественного телевидения.  

Мне довелось поработать Генеральным директором Казахского телевидения, а впоследствии и финансовым директором уже государственного предприятия «Агентство «Хабар». То время было наполнено энтузиазмом творческого созидания и минимумом цензуры.

А в 1999 году мы с друзьями решили освоить такой новый профиль как PR  и политическое консультирование. Начали с сопровождения кандидатов в депутаты Мажилиса. А потом я и сам решил попробовать баллотироваться в парламент страны, пройти этот путь, чтобы понять, что это такое, попробовать себя в публичной политике. В итоге это стало основной профессиональной стезей – политика, политконсультирование.

В 2002-м году я принял участие в создании Центра коммуникативных технологий «Репутация»,  а затем и  фонда «Перспектива». Эти компании осуществляли политический консалтинг уже на очень серьёзном уровне. Это и PR, и предвыборные кампании, моделирование процессов в государстве и постоянное изучение нашего общества. Консультировали крупные компании, политических персон, партии и администрацию президента.

В 2004 году я поступил на госслужбу и уехал в Астану. Там я работал советником Председателя Сената (Тогда им был Н. Абыкаев). Там же, в Астане, я защитил бизнес-докторскую диссертацию в Российской Академии бизнеса при президенте РФ. Моим научным руководителем был Марат Тажин. Диссертация была посвящена теме управления международным имиджем и страновым брендом РК. После защиты Тажин, будучи министром иностранных дел, пригласил меня в МИД. Там я работал послом по особым поручениям, а после его ухода в Совбез, я перешел туда вслед за ним.

С госслужбы я ушел по разным причинам, но остался в Астане, чтобы завершить свою книгу. Это роман-верлибр «История про хорошего и доброго парня», изданный в Москве, в издательстве «Художественная литература».

– Вдруг стали писать?!

– У меня уже были к тому времени изданы сборники стихов, выпущенные в печать в издательстве «Жибек жолы».  Для первого сборника вступительное слово писал Мурат Ауэзов, для второго – издатель и знаменитый поэт Бахытжан Канапьянов.

Но когда мой роман издали в «Художественной литературе», и когда я увидел свою фамилию рядом с пегасиком (эмблема издательства), я чуть не прослезился. Наше поколение прекрасно помнит, что этот пегасик стоял на корешках серии «Библиотека всемирной литературы», в которую вошли лучшие произведения мировых классиков. Мне тогда был 41 год.

– Роман как следствие каких-то ломок 40-летнего мужчины?

– Это сложная книга. Сквозной сюжет – мои интерпретации библейского сюжета, и 12 историй 12-ти апостолов. В предисловии сказано, что мы во многом похожи на них, пребывая на изломе духовности. Ведь первые приверженцы новых учений – апостолы,  мухаджиры, ученики – пришли к их появлению со старыми традициями и с верой предков. Но они сумели найти в себе духовные силы воспринять новое послание миру.

А что касается ломок, я бы сказал, что это скорее преодоление некоего нового рубежа. Само же произведение – результат накопившихся бесед с Богом.

– 40-летие для мужчины принято считать неким рубежом,  часто сопровождающемуся кризисом…

– В суфизме есть такое понятие «макам», буквально означающее «остановку», стоянку, рубеж. Это не просто переход, рывок в новое качество. Это еще и место, на котором ты многое из прошлого окончательно и бесповоротно оставляешь позади. Осознание необходимости второго не менее важно, нежели первое. Это место переосмысления всего сущего и себя, как его части.

Я понял, что такой проект как госкарьера  для меня зашел в некий смысловой тупик. Не скажу, что это было только разочарование. Во время государственной службы я получил огромный поток информации, жизненных знаний и понимания того, как устроены наши государство и общество. И наши люди.

– Депрессия была?

– Ну, конечно, но в определенной степени. Я словно уперся во что-то не до конца понятное. Дело в том, что с госслужбы я ушел без какого-то шума или конфликта. Все произошло как-то естественно, и эта естественность заставляла меня рефлексировать несколько по-другому, нежели депрессивно. Конечно, написание книги мне во многом помогло. И оказалось очень своевременным.

И потом, я ведь не совсем отошел от политической деятельности. Дело в том, что я в 2007-м году вступил в оппозиционную партию ОСДП (Общенациональная социал-демократическая партия) и долгое время входил в актив и даже в руководящие органы партии.

Параллельно я занялся публицистикой, которая затем перевесила и партийную деятельность. Мне повезло печататься в журналах «Адам бол» и «Адам». Там вышла целая серия лонгридов под общим заголовком «Казахская цивилизация». Было много статей в газетах «Трибуна» (синяя) и Централ эйша монитор. Вообще, в какой-то период я часто публиковался. Даже вел свой видео цикл на сайте ZONA.KZ под названием «Нация и политические мифы». Потом эти издания одно за другим были закрыты, что как-то естественным образом привело к завершению моего «макама» под названием «публицистика».

И потом, в 50 лет в моей жизни произошел резкий поворот. Мы с друзьями создали сообщество непрофессиональных писателей под названием «Алмалит». Так я познакомился с Адлетом Кумаром и с его творчеством. Одно из его произведений мы решили переделать в киносценарий. Так пришли мысли самому начать снимать кино.

Мы с Адиком долго искали того, кто бы мог выступить режиссёром в нашем проекте, встречались, беседовали с мэтрами и молодыми профессионалами. Ключевую роль сыграл Амир Каракулов – мой друг детства. Он заявил – а чего ты боишься? Иди и сам снимай, это многим по плечу. Я, конечно, поворчал, что ему легко со ВГИКовским образованием так говорить. Но когда я нашел первое финансирование для сценария детского короткометражного фильма, я решил, что мой дебют как режиссёра должен состояться.

В итоге я снял три короткометражки на тему детских дворовых игр нашего детства. К сожалению, они еще не закончены. Это три новеллы, объединенные в один полнометражный фильм под ностальгическим названием: «Старый двор». О старой Алма-Ате. Один фильм называется «Беседбол». Это старая игра – футбол в беседке. Второй – «Слон». Про школьные игры мальчишек. Третий – «Турнир имени Казангапа», про то, как играли в асыки в городе. Это история друзей, которые вспоминают свое прошлое и извлекают из него уроки для настоящего.

На мой взгляд, в искусстве самое главное то, что ты апеллируешь к божественному, и самовыражаешься, исходя из своих внутренних ощущений. Если для тебя приоритетны целевые аудитории, их вкусы, интересы и голый спрос – то ты неизбежно уходишь от искусства в сторону масс-культуры. Причём не факт, что это плохо, это может быть даже более эффективно с точки зрения выгоды.

Возможно, к масс-культуре также толкает отсутствие жизненного опыта, незащищенность от нее, не знаю. Возможно намеренное бегство от попыток понимания глубин происходящего.

– То есть поколение 50-летних «стариков» в каком-то смысле более глубокие, думающие?

– В моем понимании, 40 – 50 лет для любого поколения – это время большого переосмысления своей жизни, окружения. Я понимаю, что наши дети растут несколько в другой системе морально-этических ценностей. У них другое информационное пространство, у них другие источники информации. У нас не было интернета, моментального получения знаний, нам надо было в библиотеки ходить. Они по-другому получают и используют эти знания. Но в большей степени это все-таки обычный естественный конфликт отцов и детей.

Это не мешает мне полагать, что наше поколение особенное, и это не обычное желание натянуть одеяло на свой поколенческий эгоизм. 

Мне кажется, что нас, в очередной раз, после 1980-х – 1990-х годов, опять швыряет в пучину перемен, чтобы мы продолжали идти по стезе понимания. Понимания глубин того, что с нами происходит и будет происходить на духовном, да и просто на жизненно-практическом уровне. Не зря мы «поколение перемен». За всей этой суматохой кризисов, крушений, пертурбаций мы обязаны находить время для переосмысления. К примеру, поколения войн и революций были лишены такой возможности – надо было просто выживать.

Наверное, поэтому моя книга – это ода нашему поколению, которое пережило многое и еще многое предстоит. В предисловии в ней сказано, что в период распада СССР многие примерно знали, что происходит в политике или экономике. Но тому, что происходило на уровне духовного выбора каждого, особо никто не придавал значения. А на самом деле, это не только постсоветский идеологический вакуум. Это глобальная ситуация. Возможно, сейчас все человечество находится в духовном безвременье, в ожидании чего-то.

– Мы советские люди, воспитанные на социалистических идеалах… 

– Я считаю, что советская социалистическая система оказалось последним оплотом антично-феодальной формации. И поэтому вся мораль была такой же, основанной на этических кодексах антично-феодального периода человеческий истории. Её главная цель – воспитать человека для войны, вечной борьбы. Поэтому эта этика пронизана аристократическими понятиями чести, порядочности, бескорыстия, жертвенности во имя общества, Родины. 

Несмотря на то, что основные морально-этические нормы той эры основывались на религиозных заповедях христианства, иудаизма, ислама и буддизма, большевистская идеология, как ни странно, будучи атеистической, декларировала подобные формы и аналогичное содержание. В СССР была создана новая коммунистическая религия, а Моральный Кодекс строителя коммунизма был создан на основе религиозных заповедей, немного отличаясь по форме, но не по содержанию. Это позволило создать общество с современным звучанием, но, по сути, являющейся средневековой азиатской деспотией, в которой существовали сословия и тотальное рабство. 

Коммунисты считают классическое рабство европейским, а именно римским. Однако классическим все же нужно считать именно азиатскую форму рабства, в которой не играет роли твое отношение к собственности. Человек является перманентно несвободным, потому что в любой момент он может быть перемещён, мобилизован, призван в армию или войну, отправлен на общественные работы, арестован, расчеловечен, депортирован и так далее. 

В поздние годы социализма тотальная несвобода достигалась не прямым репрессивным методом, а скорее способом, который сегодня принято называть «софт пауэр» – мягкой силой – когда тебя вроде как не принуждают, но создают все условия, чтобы у тебя не было выбора. Так, собственно, добровольно-принудительно и строились пирамиды, плотины на Хуанхэ, Комсомольск-на-Амуре и БАМ. Роль мягкой силы успешно выполняли институты коммунистической религии – единственно верного и разрешенного учения. Поэтому советская формация – старая, античная, жертвенная, и вся милитаризованная. А мы, увы, ее осколки. 

Сегодня нас окружает капитализм, а он не терпит самопожертвования. Он требует получения выгоды, и, как правило, во что бы то ни стало. Накопление, потребление, «успешность», прибавочная стоимость – эти критерии стали доминирующими, приоритетными и всеобщими. Они отодвинули на второй план старые морально-этические нормы. 

С одной стороны, буржуазный строй провозглашает человека и его свободу безусловными ценностями. Но то, какие ценности заложены в экономическом базисе, успешно нивелируют все нюансы духовной надстройки. 

Это не простой конфликт. И на глобальном уровне мы его уже ощущаем. Во многом это связано с тем, что идеальное государство так и не создано человеком. Сегодня все ключевые доктрины прошлого века значительно устарели, в особенности на фоне кризиса морально-этических норм. И возможно, что сегодня речь идёт уже о формировании новой формации. 

– Дастан, вы ощущаете на себе дискриминацию по возрастному признаку?

– Вы знаете, в своё время я взял себе за правило регистрироваться в рекрутинговых агентствах, когда уходил с очередной работы. Это давало мне некое представлении о своей «рыночной стоимости».  Но вот после 40 лет, когда я в очередной раз остался без работы, мне ответили  – либо вы работодатель, либо вы очень старый. В этот момент я немного ошалел. Но, признаться, не сильно переживал. Кивнул головой и пошёл жить дальше. 

Более того, есть сферы, где я работал в прошлом, но теперь туда не вернусь. Эти «макамы» пройдены.

Искусство – это полуостров, с иллюзией того, что это остров. Но иметь его важно, особенно в условиях тотального наступления масс-культуры. Не только на искусство, на всё. На профессии, на взгляды, на вкусы, даже на досуг – он тоже превратился в масс-культуру. Надо обязательно пойти в какой-то торговый центр пошататься, зайти в магазин и купить продукты той же масс-культуры. Иллюзия дефицита времени, тому подмога. Вы будете смеяться, но и политика сегодня во многом приобрела черты масс-культурной охлократии, власти толпы. 

Но и в этих условиях я не готов признавать, что я реликт. Мне кажется, наше поколение снова ждёт эпоха перемен. Но, это, по крайней мере, интересно. Это дает шанс 40 и 50-летним провести революцию внутри себя. Ведь, в конце концов, вопрос снова упрётся в духовные ценности и мораль, в отрицании себя как части массы, в поисках своей собственной идентичности. Что такое найти себя? Наверное, это найти что-то новое. А если этому еще поспособствует меняющийся мир… Так что имейте свою мечту жизни и  идите к ней, неважно, когда вы её достигнете – и в 50 лет не поздно. Может быть «самое то».

Ботагоз Сейдахметова

С Адлетом я знакома много, очень много лет. Познакомились благодаря его первой книге о молодой столице Казахстана – «Город летающих пакетов». И опять же, благодаря книге я впервые увидела Астану своими глазами. Это была особо лютая астанинская зима. Адик мне тогда сказал, что это еще потеплело, всего-то минус 38 градусов. Знакомство со странным городом, где девушки зимой меняют  в  ресторанном туалете свои теплые рейтузы на колготы, а толстые свитера на летние блузы, обернулось тогда затяжной простудой.

С тех пор Адика я называю за глаза исключительно Адлет-писатель, и очень дорожу нашей дружбой

– Адик, когда у тебя впервые появилось желание все поменять в своей жизни кардинально? Сопровождалось ли это ломкой?

– Я все достаточно быстро и кардинально меняю в своей жизни. У меня переход с одного состояния в другое занимает одно биение сердца. Захотел – сразу отваливаю, у меня с этим нет сложностей. Может, я зрею долго, но включаю быстро. Я живу по принципу: лучше пожалеть и что-то сделать, чем жалеть, ничего не сделав.

Последняя кардинальная смена у меня была 5, 6 лет назад, когда я закрыл свой бизнес и ушел в творческое плавание. Это был ивент- менеджмент .

– Ты продал этот бизнес?

– Нет, просто прикрыл, потому что мне надоело. Просто перерастаешь какие-то вещи, а в Казахстане весь бизнес очень личностный. Передавать его в чьи-то руки, чтобы другой двигался сам, невозможно. Тем более, в этом бизнесе многое зависит от личных знаний и ощущений… Мне надоел это бизнес, и я ушел.

– Расскажи о своем дипломатическом прошлом. Казалось бы, это элитарная система, в которую все другие мечтают попасть.

– Система на самом деле элитарная, хорошая. Я вошел в нее на самой заре независимости, когда  в МИД забирали практически с заводов, снимали с эшелонов. Я пришел в МИД, еще не получив высшего образования. Это был 1995 год, мне было 23 года. Я поступил на работу, а потом уже получил диплом. Тогда очень нужны были специалисты со знанием языка. Я учился в Америке, постоянно бывал в нашем представительстве при ООН. И меня заметил и пригласил на работу Ерлан Идрисов,  как человека, который себя зарекомендовал.

– Какое успешное начало карьеры! Ты вообще везунчик по жизни?

– Был – да, со временем с везением стало проблематично. Тогда открывалось посольство в Англии, были нужны специалисты из МИДа со знанием английского языка. Я стал атташе консульского отдела. Вскоре я ушел из МИДа, потому что на родине государственная зарплата очень низкой, а у меня к тому времени было уже двое детей, я понял, что не выживу. И я ушел в нефтегазовую отрасль, куда меня пригласили работать именно по международной части.

В нефтегазе я 3 года работал помощником руководителя, был руководителем международного отдела, позже стал секретарем Совета директоров,  это такая протокольно-организационная работа, которую я очень хорошо знаю.

Тогда же я начал писать, появилось достаточно свободного времени между заседаниями Совета директоров. Начал писать о том, что было вокруг, про Астану.  У меня хорошо получилось (и с твоей помощью также), и вышли первые книжки.

Но потом мне надоело в нефтегазе, потому что начались изменения структуры нефтегазовой отрасли, появился Самрук. Я понял, что система утяжеляется,  она становится не столь управляемой. Я привык работать по очень четкой ясной вертикали власти, а тут появилась избыточная многофазная ступенчатая система, где я себя уже не видел. И я ушел в бизнес, где также занимался тем, в чем хорошо разбираюсь – протокол и организация.

– Адик, в твоей жизни был период духовного поиска себя, веры. Я помню, когда ты путешествовал по миру, от Японии до Америки, посещал мечети, церкви… Сколько тебе тогда было лет?

– Мне было 40 лет. Это классика. Сорок лет – это переломный этап. Ко всему прочему, я узнал, что Бекет-ата в свое время, о котором практически нет материала, до 40-ка лет неизвестно чем занимался, а в 40 лет  его осенило, и он уехал в Бухару… И я для себя начал искать в 40 лет момент духовного успокоения, потому что это было связано с моими личностными кризисами.

Пришел в ислам, потому что он  оказался мне близок, мы воспитывались в определенной части этой веры.  И плюс, в исламе все очень четко и категорично прописано, и это не дает места излишнему поиску и излишнему созерцанию. Это очень дисциплинирующая религия, что мне очень нравится, поскольку я всегда работал в протокольно-организационных структурах. Мне нравится, что в исламе все четко прописано, остается принять и выполнять.

В синтоизме и буддизме все сложно, там огромное поле для поиска, и у меня было опасение, что я куда-нибудь забреду и не вернусь.  А в исламе четко прописано, что такое хорошо, и что такое плохо.

– Что в тебе, как в человеке изменилось?

– Чисто психологически стало легче. Я убрал все, что считается харамом, и это очень облегчило жизнь, сильно меня сплотило внутри. Второе, научило меня терпению, глубже погружаться в себя, слышать себя. И еще, мне кажется, я стал немного добрее к людям.

Стал принимать какие-то вещи без истерики. За шесть с половиной лет у меня много чего было – и кризис веры, и пересмотр каких-то вещей, и сопротивление. Это глубокий процесс, и я не понимаю тех людей, которые принимают такие вещи очень быстро и порою необдуманно. Они сильно смотрят на внешнюю сторону, не понимая, что религия – это, прежде всего, очень огромный духовный океан, куда нужно заходить очень медленно и осторожно, и искать свое место на глубине. Это слишком огромная масса знаний, огромная масса ощущений, огромная глубина внутреннего созерцания.

А те, кто бегает по верхам и вещает, что это можно, а то нельзя, так надо, а так не надо, мне кажется, что они порою сильно заблуждаются, отрицая в себе необходимость погружения. При этом, меня нельзя назвать очень религиозным человеком.

Интересно то, что все три раза, когда я побывал в Мекке, вопрос религиозности вызывал у меня сильные сомнения. В то время как вопрос веры сильно укреплялся.

Во мне, как человеке ленинской формации, всегда работают вещи, которые в нас закладывали. Я трезвым взглядом вижу обратную сторону религии, понимая, что это сильный инструмент управления, подчинения, манипулирования. Мне кажется основы любой религии, которые были заложены тысячелетия назад, очень сильно узурпированы в части человеческой составляющей, что в корне неправильно. Поэтому я стою идеалистически на каких-то базовых религиозных вещах, но не ухожу в глубину. 

– Не фанатеешь?

– Не фанатею абсолютно. Хотя меня приглашали пропагандировать ислам, потому что очень большая нехватка русскоязычных эмиссаров, и у меня как у писателя хорошо получается убеждать людей. Но я понял, что для меня религия и вера – это очень глубокие внутренние вещи. Я могу рассказывать о своем внутреннем состоянии, но не могу заставлять человека идти за собой. Это большая ответственность, и за нее придется отвечать на том свете. 

– Для тебя писательство – это хобби, или профессия, возможность зарабатывать? 

– А непонятно! Оно все переплелось. Я знаю точно, что ты на этом не заработаешь. Мне жаль, что сегодня нет таких журналов, куда можно было писать за гонорары. Я бы писал туда, и сидел спокойно. И есть вопрос аудитории, с которой можно было бы спорить, обсуждать. Поэтому, у меня ощущение, что писательство – это хобби и тренировка творческой мысли. 

– Расскажи, как ты ощущаешь прелести возраста? 

– Прелесть возраста – я перестал суетиться! Конечно, пыл еще остался в закромах, но он сейчас регулируемый. В этом отношении религия тоже помогает концентрироваться. В этой части возраст прекрасен.

К некоторым вещам, например, к женщинам, я стал относиться с точки зрения наслаждения самим фактом их присутствия в жизни. Наслаждаюсь букетом общения, созерцания, размышления. Физическая составляющая стала не так важна, более свободные стали отношения, правильные, спокойные.

Отказался от алкоголя, от всего того, что нарушает мое внутреннее состояние. Я понял, что есть вещи, которые нарушают физическое и психологическое состояние, а они должны быть в едином спокойном состоянии. Я свою бочку выпил. 

–  Теперь появилась новая ступень – кино. Как кино пришло в твою жизнь? 

– Я понял, что материал, который у меня есть, можно превратить в хорошее кино. Как творческому человеку, мне нельзя останавливаться – есть рассказы, есть повести. Рисовать я не умею, лепить не могу. Кино  – более понятный и естественный ход творческой реализации, поскольку ты можешь воплотить свою литературную мысль в киномысль.  Кино – совершенно другой жанр, другие вещи. Это новые вызовы. Я понял, что литературное изложение истории дает возможность пошалить, написать вещи, о которых читатель может догадаться, в то время как кино требует более четкого изложения, без будущего и прошлого времени.

Все должно быть в настоящем, все должно быть подтверждено действием. И ты не можешь какие-то внутренние вещи описать в кино, это сложно. Для того, чтобы кино было живым, ты должен очень четко моделировать поведенческую и  диалоговую часть. То есть, отрезать все лишнее. И это большой вызов. Полное изменение и понимание литературы.

– Адик, скажи, пожалуйста, ты ощущаешь на себе дискриминацию по возрастному признаку? 

– Пока нет. Но испуг определенный есть. Мне уже 46 лет, и я понимаю, что мне могут сказать – ваша песенка уже спета. Я не лезу туда, где меня могут дискриминировать. И ко мне не лезут, потому что понимают, что я могу покусать. На самом деле, что такое 46 лет? Это, по сути, юность.  Сегодня много тех ощущений, о которых в молодости даже не задумывался. Это создает важную платформу понимания отношений с людьми, поэтому ты полностью прогнозируешь какие-то отношения, впечатления, и выбираешь хорошие вещи для себя. А в нехорошие отношения ты как-то и не лезешь, и они в твоей жизни и не появляются. Это симбиоз внутреннего роста психологического, и в части вероубеждения, и просто тупо огромного житейского опыта. 

– У тебя есть стариковское ворчание, мол, нынешнее поколение не то, что наше? 

– Иногда проявляется в части того, что мы были более дерзкие и более подвижные в сознании. При этом, мы не были столь финансово ориентированы. Грубо говоря, у нашего поколения был принцип: «Если есть в кармане пачка сигарет, значит все не так уж плохо на сегодняшний день». Я вижу, что молодое поколение отмеряет свое состояние количеством и качеством денежных единиц. В то время как раньше эта составляющая была нужной, но параллельной вещью. Не краеугольной. Поэтому нам это давало определенное пространство для интересных диких вещей, шалостей.  Меня поражает, что дети зациклены на нехватке денег. С другой стороны, мы ведь сами их так воспитали. Я, например, к своим детям не лезу с советами, я научил их большей самостоятельности.

Фото из личного архива Адлета Кумара.

Ботагоз Сейдахметова